Я не знал, насколько секретным было существование роты Прохватилова, поэтому специально начал издалека. А политрук, разумеется, попытался аккуратно выяснить, что мне известно и как с этим быть.

— Можно и так, — якобы простодушно ответил я. — Но теоретически… — сделал вид, что задумался. — Можно ведь так устроить, чтобы бойцы в специальном снаряжении покинули лодку в подводном положении через торпедные аппараты. И до берега добрались бы скрытно, в отличие от высадки на шлюпках.

— А ведь так у нас уже делали, — заинтересованно проговорил Эпштейн, чем весьма мне помог. — На Тихом океане, в конце тридцатых. Ребята рассказывали в училище, у кого-то там то ли брат, то ли дядя…

— Так ведь и здесь, в Ленинграде, тоже, вернее в Ораниенбауме, — напомнил всем и заодно мне Юра Руссин. — Легководолазы тренировались еще до войны, недавно совсем.

Точно, и в том числе из этих людей Прохватилов организовал свою роту. Работа ведется, нужно только улучшить уже имеющийся опыт и перевести его в расширенную боевую практику, причем как можно раньше.

— Вот видите, — воодушевленно подхватил политрук, — сколько причин остаться? Спасибо, товарищ Беззубиков.

— Служу Советскому Союзу, — ответил я. — Разрешите идти, товарищ политрук?

— Да-да, Иван Иванович, идите, — по неуставному ответил Катков. Впрочем, ему можно, у него задача до людских сердец достучаться.

Вернулся я к своему скромному стоячему месту рядом с Веремеенко под одобрительный гул. А потом политрук еще немного рассказал о международной обстановке. Оказалось, что немецкая субмарина потопила британский авианосец «Арк Ройял», и произошло это чуть ли не в то же время, когда мы прорывались сквозь минное поле. А еще союзники отправили от берегов Исландии новый арктический конвой PQ-3. Я-то знал, что он благополучно прибудет в Архангельск, но остальные пока в неведении. Под конец политрук Катков раздал нам свежие газеты, чтобы мы не забывали изучать текущее положение и доносить его до своих экипажей.

— Хорошо сказал, Вань, — по-простому обратился ко мне Веремеенко, прежде чем мы разошлись по каютам. — Аж на душе легче стало.

— Обращайся, — я улыбнулся. — Всегда рад. Ну?

— Слушай, — лицо штурмана светилось от любопытства, — а правда, что можно немцу прямо под брюхо десант высадить?

— Думаю, да, — кивнул я. — Помнишь, Руссин рассказывал, как их электрик — Максимчук, кажется, Федор — предлагал Гладилину разведку на берегу, когда их свои с Хиумы обстреляли? Еще говорил, что скрытно это сделать может?

— Ну, помню…

— А если простой моряк без всякого водолазного снаряжения это мог сам сделать, представь, что подготовленный боевой пловец может натворить в тылу врага.

— Представил, — Веремеенко улыбнулся. — И мне понравилось. Уже бы и сам попробовал.

— Попробуем, — пообещал я, потому что у самого уже складывались планы взаимодействия «Малюток» с ротой Прохватилова. — А теперь — спать. Утро вечера мудренее. Нам еще лодку готовить к походу. Чую я, сопровождать конвой будем. Или в дозор пойдем.

Распрощавшись с Веремеенко, я вернулся в каюту, залег на койку, убаюкиваемый легкой качкой плавбазы. Начал было раскладывать планы по полочкам, но не выдержал и уснул.

А разбудил меня громкий взрыв.

Затем еще один! И еще!

«Аэгна» тонко вибрировала, реагируя на взрывы, гудела на низких частотах, которые вызывали неприятные тревожные ощущения. Пока я одевался, установив как минимум собственный рекорд, к буханию и раскатам добавился новый звук.

Раздражающе высокий визг, вспарывающий нервы и буквально склоняющий к панике. Лишь только мой прежний опыт и память Беззубикова удерживали меня от бестолковых метаний. Выбегая на палубу, я уже окончательно разобрался в том, что происходит. И жутко мне стало не потому, что немцы обстреливали город, а потому, что само это уже воспринималось как повседневность.

Моросил противный ноябрьский дождь со снегом, Ленинград лежал во тьме, соблюдая светомаскировку, и только багровые пятна пожаров сияли инфернальными маяками. Да еще вдалеке шарили по низким тучам прожекторы зенитных расчетов, выискивая вражеские самолеты. Глаза быстро приноровились к темноте, и на набережной я заметил бойцов охранения, которые привычно заняли позиции в укрытиях. Не лезут на рожон, но и не зарываются носом в землю. Проза войны, обыденность.

— Товарищ капитан-лейтенант, вам лучше вернуться, — рядом оказался рослый краснофлотец с винтовкой. — От нас далеко, но мало ли.

— Ничего, — отозвался я. — Эти пожары лишь укрепляют мою уверенность, что к противнику никакой пощады быть не должно. Целенаправленно бомбить город, который еще и в осаде…

— Зверем надо быть, — краснофлотец сплюнул.

— Да нет, — я покачал головой. — Сравнивать фашистов с животными — незаслуженно обижать последних. Только человек издевается над себе подобными. А что это, кстати, за визг?

Окрестности вновь наполнились высоким завывающим звуком, то и дело переходящим в свист.

— Железки кидают, — матрос ответил вроде бы ровно, без лишних эмоций, но в голосе явственно раздавались боль и желание растоптать гадину. — А те, когда падают, воют. Бывает, даже на плач похоже. Аж на душе кошки скребут. А каково гражданским?

— Давят на психику, — я сжал зубы так, что заскрежетало. — Сволочи.

— Детей же, — матрос покачал головой, и на этот раз его голос дрогнул, — детей же из Ленинграда эвакуировать всех не успели… Они-то что чувствуют!

Каждый день, подумалось мне. Каждую ночь. Обстреливают, бомбят, изматывают без конца нервы. И кто-то еще в моем будущем потом станет говорить, что блокады никакой не было! Что, может, нужно было сдать Ленинград! Гады они, еще похуже самих фашистов!

— Ничего, — повторил я и сжал незнакомого матроса за плечо. — Мы их всех отправим обратно в пекло, где им самое место. Заставим прочувствовать каждую слезинку советского ребенка.

Посмотрел на низкое небо, озаряемое багровыми вспышками. Запомнил картинку, впечатал в сознание жуткий визг летящих сверху железок. Теперь буду вспоминать всякий раз, как увижу в перископ немца.

В штабе бригады царила типичная картина. Беготня, топот, разрываемые телефоны и взмыленный оперативный дежурный, от которого все постоянно чего-то хотели, и ему приходилось одновременно писать, отвечать на звонки и передавать распоряжения, моментально находя нужных людей.

— У себя, — я еще рта раскрыть не успел, как он тут же понял, к кому я, и отправил по нужному адресу.

О том, что меня вызывает к себе комбриг, я узнал за завтраком на «Аэгне». Прибежал шустрый малый, безошибочно выделил меня среди подводников и передал требование Трипольского.

— Товарищ капитан второго ранга, капитан-лейтенант Беззубиков по вашему приказу прибыл! Разрешите войти?

— Заходи, — как-то по-человечески отозвался Трипольский, оторвав на мгновение взгляд от кипы разложенных на столе бумаг. — Садись.

Я расположился на хлипком стуле, вспоминая, что знал о командире объединенной бригады. Несмотря на кажущуюся строгость, он слыл человеком душевным и учил подводников принимать решения на холодную голову, взвесив все за и против.

— Катков мне рассказывал, ты вчера на политзанятиях отличился, — комбриг смотрел уже только на меня, внимательно изучая мою реакцию.

— Да ничего вроде особенного не сказал, — отозвался я. — Как есть, так и выложил. То, что думал.

— Это хорошо, что как есть. Смотрю, нагоняй тебе на пользу пошел, Ваня, ты уж не обессудь — я тоже как есть говорю.

Уже интересно, подумал я, но вслух ничего не ответил.

— И раз из похода ты вернулся не только целым, но еще и с ценными разведданными, — продолжил комбриг, — используем это дело по горячим следам. 19 ноября от Гогланда к Ханко пойдет новый эвакуационный конвой. Не последний, будут и другие. Времени мало, и промедление может стоить еще больших жертв.

— Какова моя задача? — я напрягся.