— Есть!

— Экипаж! Всем отсекам приготовить аварийный инструмент для борьбы за живучесть!

Мысли неслись в голове с лихорадочной быстротой, на лбу выступила испарина. Повезло, что памятью я обладал отличной, и она подкидывала нужную сейчас информацию. Четвертый конвой на Ханко, отправленный за красноармейцами, не достиг своей цели. Война громыхает уже три месяца, на суше уже случилась Вяземская катастрофа, немцы рвутся к Москве, а Ленинград уже в блокаде. Гарнизон Ханко теснят финны, союзники гитлеровской Германии, и Балтийский флот отчаянно пытается вызволить наших. Нередко ценой собственных жизней, как вот сейчас. Воевать пока никто толком не умеет, еще и враг господствует в воздухе и на море, конвои вынуждены передвигаться ночами, а осенью Балтику еще и штормит постоянно.

Четвертый конвой, как и полагалось, шел вместе с тральщиками. Вот только срезанные ими мины начало кидать волнами по заливу, и корабли просто не успевали уворачиваться. Поле D-46, поставленное немецким заградителем «Кайзер», продолжало кровавую жатву: уже подорвались наши эсминцы «Суровый» и «Гордый», на воздух взлетел катер-охотник МО-301, развалился от взрыва напополам тральщик Т-206. А еще напоролся на мины «Сталинец», минный постановщик «Л-2», вторая подлодка после моей с собственным заданием.

— Машинное! — убедившись, что «Малютка» пошла на разворот и теперь может вернуться в покинутый прежде конвой, я отдал новый приказ. — Самый малый вперед!

— Есть, самый малый вперед!

— Прямо по курсу шум винтов! — доложил акустик. — Наши! Треск переборок!

Голос парня заметно дрогнул, сбился в торопливом испуге. И я его хорошо понимаю. Кто-то ведь прямо сейчас тонет…

«Слушаем мины!» — чуть не ляпнул я, но вовремя вспомнил, что ни британских продвинутых «асдиков», ни советских аналогов на «Малютках» еще нет. Зато нарушения хода конвоя, сбои в работе двигателей, любые аномалии акустического горизонта Борисов поймает в своих наушниках. А скрежет минрепов по корпусу и так слышно, этот мерзкий звук ни с чем не спутать.

— Продолжаем движение малым ходом! Форсируем минное поле!

Ясно, что задача не из простых, и в той истории «Малютка» М-98 как раз и погибла, подорвавшись на минах. Но это, насколько я помнил, случилось после того, как она покинула конвой и попыталась уйти. Неудачно. А здесь мы еще можем прорваться.

— Товарищ командир! — окликнул меня Никитин. Во вгляде его читалось непонимание.

— Шторм! — пояснил я. — Тральщики режут минрепы, а волны гонят мины на корабли! Но маленький фарватер все равно есть, для нашей подлодки его хватит! Тем более на глубине! В любом случае это хотя бы какой-то шанс!

Пока нам действительно удавалось избегать мин. Но расслабляться тоже не стоит, пока не выйдем за пределы этого чертова D-46. Об этом красноречиво напоминал непрекращающийся гул и раздающиеся время от времени глухие удары. Напряжение на центральном посту было такое, что казалось, будто бы шевельнешься, и тебя током ударит.

— Не плачь, мы жили жизнью смелой… — я разлепил пересохшие губы. — Умели храбро умирать…

— Товарищ командир? — Никитин округлил глаза.

— Стихи Лёши Лебедева с «Л-2», — пояснил я. — Читал нам вчера на пирсе перед отплытием. Вот только умирать нам, братцы, рановато. Есть у нас еще в море дела.

— А они ведь там сейчас умирают, — проговорил Вася Веремеенко. — И те, кто в конвое, и те, кто на Ханко.

— Знаю, — слова давались тяжело. — Мы отомстим за них. За всех наших товарищей.

В памяти всплыли события моего сухопутного прошлого… Или, с учетом новых реалий, будущего? Наша группа тащила гражданских трехсотых, а рядом в развалинах таких знакомых панелек погибал штурмовой отряд Кислого. Но нам, стиснув зубы, пришлось не вмешиваться. У нас был приказ эвакуировать раненых и живых, среди которых были бабушки и совсем мелкие дети, и мы не могли рисковать ими. Не имели права. Кислый тогда погиб вместе со всем отрядом, погибли бы и мы, утащив заодно с собой на тот свет гражданских, если бы полезли его выручать. Такая вот суровая армейская правда.

— Людей жалко, — вздохнул Миша Никитин. — Как подумаю, что конвой может не дойти до Ханко… А финны ждать не станут.

— Не станут, — подтвердил я, понимая, что следующие слова прозвучат жестоко. — Они ведь, финны, и сейчас бьют. Хотят выдавить наших с Ханко до прихода конвоя. Сбросить их в море.

— Собрать бы кулак, — стиснул зубы Миша, а Веремеенко и другие ребята на центральном горячо закивали, — и ударить. Погнать этих белофиннов обратно.

— Никак, — я покачал головой. — Все, что мы сейчас можем сделать для гарнизона Ханко, это эвакуировать их.

— Отступить, — отозвался радист Николай Сухарев.

Я посмотрел на него. Молодой парень, младше и меня прошлого, и меня теперешнего. Видно, как дрожат губы, но не от страха, а от осознания собственной беспомощности. Представляю, как ему хочется услышать, что конвой на Ханко идет не для того, чтобы вывезти застрявших в тылу врага бойцов, а наоборот, с пополнением, чтобы те высадились и помогли раздавить гадину.

— Мина! — крик Пети Борисова, акустика, слился со зловещим скрежетом. — Мина справа по курсу!

Этот звук означал только одно. Мы уже на нее напоролись. Точнее, пока на минреп, но как только притянем ее к себе…

— Стоп машина! — скомандовал я. — Назад самый малый!

— Есть, назад самый малый! — отозвался кто-то из мотористов.

Лодка замедлилась, потом попятилась, освобождаясь от минрепа, за который зацепилась передним рулем. Работа филигранная, и сейчас все зависит от виртуозности наших мотористов. В отсеках воцарилась тишина, слышно было только душераздирающий скрежет, от которого мгновенно пробирал ледяной пот.

— Вроде соскочили… — неуверенно проговорил кто-то.

— Назад малый, — приказал я. — Стоп машина! Руль влево двадцать! Назад самый малый!

Тревожный звук постепенно удалялся и затихал. Вскоре мы отцепились от минрепа, и… По подлодке пронесся вздох облегчения.

— Вперед малый!

— Выжили…

Я снова посмотрел на часы — впервые с того момента, как окончательно осознал себя капитан-лейтенантом Беззубиковым.

Два часа ночи.

К этому времени экипажи судов конвоя должны были услышать два взрыва в направлении ушедшей под воду нашей «Малютки». В моем будущем считалось, что это был момент ее гибели. Можно ли считать, что сейчас пронесло?

Конвой шел очень медленно, но отрываться от него было еще рано. Как и всплывать на перископную глубину — целым остался единственный тральщик, и шторм еще не ослаб, так что внизу спокойнее. Не было бы волнения, наоборот, малая осадка «Малютки» позволила бы пойти по поверхности, но я помнил историю — хаотичное движение мин из-за шторма как раз и стало во многом причиной трагедии.

— Экипаж, не расслабляемся! — совершенно не по уставу, зато предельно понятно.

— Расслабишься тут… — пробормотал радист. — Прямо по курсу смерть, по сторонам смерть…

— Отставить! — оборвал его я. — Скажу быстро, так что слушаем и запоминаем!

Нет, с таким настроем фрицев не победить. Поэтому придется толкнуть отрезвляюще-вдохновляющую речь. Жаль, не можем зависнуть, на М-98 пока нет стабилизатора глубины — нужно движение, чтобы рули работали. Но говорить мне это точно не мешает.

— Моряки-подводники Краснознаменного Балтийского флота! Понимаю, всем тяжело! И мне самому тоже. Думаете, я спокоен, когда на минах рвутся наши корабли? И самому подорваться, как «Сталинец» Саши Чебанова, тоже не улыбается. Да, сейчас трудно. Мы несем потери, противник господствует на фронтах. Но так будет не всегда! Пусть сейчас ту же базу на Ханко не удержать, однако опыт бойцов, эвакуированных оттуда, поможет в сражениях за окруженный Ленинград. Мы в гражданскую выстояли, интервентов прогнали, и фрицев выгоним!

— Если на дно опять не заляжем, — тихо проговорил Веремеенко, но я его хорошо услышал.

Кажется, у экипажа «Малютки» накопились вопросы к Беззубикову. И я начинал догадываться, на какую тему. Что-то вспомнил из будущего, что-то выдала память самого капитан-лейтенанта. Теперь понимаю, что я выбрал пусть и рискованный, но все же правильный вариант действий. Можно было бы вовсе затаиться на глубине, переждав шторм. Мины бы никуда, конечно, не делись, и все равно бы пришлось от них уклоняться, но в спокойной воде это делать гораздо проще. Во всяком случае, они не такие «бешеные», как сейчас, когда разметало почти половину конвоя. Вот только существовал тонкий момент.