— «Саукко» заговорена!.. — не веря уже сам себе, вскрикнул Никкинен, и тут с правого борта раздался громкий удар.

Субмарину тряхнуло, на центральном посту погас свет, кто-то истошно заорал, ударившись головой о приборы. С оглушительным треском разорвало корпус, сминая переборки, в «Саукко» хлынула ледяная вода. А потом рванул водород, сжигая все на своем пути.

Сглазил. Подумал, что переход в Ленинград не станет простым, так и получилось. Едва мы обрадовались, что удачно потопили финскую лодку и уклонились от немецкого гидросамолета, как в воде начали рваться глубинные бомбы.

Сторожевики немцев нагнали нас и теперь пытались скормить рыбам. И вот тут опять всех нас выручило мое знание будущего. Я как-то читал, что Маринеско высчитал закономерность: немцы ставили взрыватели на 30 метров, 60 или 90. А относительно безопасное расстояние лодки от эпицентра взрыва — 10 метров. Значит, в текущих реалиях надо идти на 15-метровой глубине. Бомбы будут рваться у дна, и у нас еще запас остается. Такой приказ я и отдал, а потом развернул «Малютку» обратно. Прямо в то место, где мы потопили финнов!

Еще один прием Маринеско — во-первых, немцы не знают, что мы так сделали, и будут еще какое-то время утюжить место нашего преположительного нахождения, а во-вторых, взбаламученная взрывами вода, перемешанная с грязью, создает непроницаемую для гидроакустики защитную завесу. Ну, как непроницаемую… На какое-то время она их точно запутает, а мы, постоянно меняя курс, рано или поздно выйдем в относительно безопасный район.

— Товарищ командир! — в лодке из-за гула, вызванного разрывами, приходилось перекрикиваться, и Никитин уже начал срывать голос.

— Что?

— Ложиться надо на грунт! Ждать!

— Чего ждать? Смерти? Отставить!

— Убьемся ведь!

— Ляжем — тогда точно убьемся! Со стопроцентной гарантией! Право руля! Машинное! Малый ход!

И нет, боцман не паниковал. Просто опять же не было опыта. Это у меня он чужой, мне проще, а им всем… Терпите, ребята, привыкайте. Чтобы гнать гадов, нужно выжить, а чтобы выжить, где-то надо и потерпеть. Пересилить страх.

Да, лодку трясет, глубинные бомбы — та еще адская хрень. Зацепит, и верная смерть. Не утонем сразу, умрем постепенно в духоте и в готовом железном гробу. На миг вдруг подумал о финнах. У них-то хотя бы был шанс выбраться, и сейчас он есть. Если немцы не плюнут на них, спасут. Отправят хотя бы один жалкий кораблик. А вот к нам никто не придет. Некому, свои далеко.

Постепенно разрывы начали затихать, удаляться, а вскоре и вовсе прекратились. План Маринеско, о котором он сам еще даже не знает, сработал. Мы вырвались! Но теперь еще нужно дойти до Ленинграда по нашпигованному минами морю.

Прорвемся!

[1] Так финны называли свое участие во Второй Мировой на стороне Гитлера против СССР в 1941–1944 гг. Боевые действия воспринимались как попытка реванша за проигранную Зимнюю войну.

Следующие часы прошли в адском напряжении. Оставив позади место схватки с финской подлодкой, мы все же залегли на грунте — ресурс батареи не бесконечен, и расходовать его нужно с умом. Это раз. На поверхности день деньской, повсюду шныряет немецкая авиация и финский шюцкор на своих катерах. Это два. Поэтому двинулись дальше мы уже в темноте, подвсплыв и идя на дизеле. Пару раз на горизонте показывались силуэты малых судов, но они были далеко и обнаружить нас не могли. Замечали мы и немецкую авиацию, к счастью, всегда вовремя. А потом наступила глубокая ночь, и опасность уже исходила от вражеских субмарин. К счастью, насколько я помнил, активность их к этому времени была снижена, и шанс нарваться на еще одних финнов или немцев стремился если не к нулю, то к десятым долям.

И все равно, разумеется, риск оставался. Кто-то ведь всплыл неудачно в моей истории на пути у тральщика «Волнорез», а потом еще неудачно атаковал восьмой конвой на Ханко под командованием капитана третьего ранга Белкова. Впрочем, одним из этих «кого-то» вполне могла быть потопленная нами «Саукко». В любом случае история уже чуть изменилась, и на этом я останавливаться не собирался. Главное, уцелеть, выжить и привести в Ленинград лодку и всех членов экипажа. Поэтому я осторожничал, лишний раз не гнушался скомандовать погружение или отсидку на грунте. Но теперь это было оправдано, и команда — что радовало! — это понимала.

Тянулись долгие крадущиеся переходы через минные постановки, где я не стеснялся использовать дополнительные глаза, особенно оказавшегося неожиданно зорким Никитина. При малейшей опасности останавливал лодку, пока не убеждался, что очередная рогатая смерть прошла мимо борта.

Страшно идти пустым, без единой торпеды! В этом я честно признавался сам себе, но стискивал зубы и вместе с командой упорно шел к цели. Домой! Малый ход на дизеле, ставший уже привычным ночной прием пищи, днем ожидание на грунте, всплытие на перископную глубину, разглядывание горизонта до боли в глазах… И смена ходовой вахты каждые четыре часа.

Зато я получше узнал собственную команду и лодку. В обязанности командира входил непременный обход отсеков, я наблюдал за своими людьми непосредственно на их боевых постах. К примеру, Петя Борисов, сидевший в гидроакустической рубке во втором отсеке, где располагался мой собственный командирский топчан, оказался родом из Белоруссии, как мой второй дед. А на флот был призван из города под названием Сталино, будущего Донецка, о чем я благополучно забыл, а память Беззубикова вдруг решила сыграть со мной дурацкую шутку и не подкинула вовремя нужную информацию. Посмеялись зато.

А старший электрик Володя Корнилецкий был из-под Винницы, призывался же в Ворошиловграде — но тут я уже отлично помнил, что так в это время назывался Луганск. Вообще, мои моряки были из настолько разных мест, что я невольно задумался: как же все это потом пропадет в девяностых годах, исчезнет, забудется? Белоруссия, Украина, РСФСР, Азербайджан — это я про себя, Беззубикова — и все собрались на Балтийском флоте, защищать Ленинград. И ни у кого, я уверен, нет пресловутой мысли про «где родился, там и пригодился».

— Как-как, говоришь, река называется? — смеясь, переспрашивал Петя Борисов во время очередного ночного обеда.

— Жукопа! — подыгрывая ему, отвечал трюмный Ваня Лейченков, нарочно артикулируя каждую букву.

— А мне другое послышалось, — широко улыбался торпедист Сёма Лебединский, наливая в кружки горячий кофе.

— Чем думаешь, то и слышится, — парировал Ваня, и все снова засмеялись. — Рыбы там — ну просто хоть заловись! Лещ, судак, красноперки — просто без счета! Налим, язь!

— Рыба моей мечты, — вклинился я, вспомнив известный мем из своей прошлой жизни.

— Да вы что, товарищ командир? — повернулся ко мне Ваня. — Никогда язя не пробовали?

— Как-то не доводилось, — я пожал плечами, поняв вдруг, насколько по-дурацки звучат здесь расхожие выражения из будущего. — Язь… А налимы-то, кстати, большие?

— Огромные! — трюмный под общий смех развел в стороны руки как типичный рыбак. — Там же Волга, Жукопа в нее впадает, им там раздолье. Озеро Пено опять же, там просто заповедник настоящий…

— Погоди, Пено? — я зацепился за знакомое название. — Калининская область?

Хорошо, не ляпнул «Тверская».

— Ну да! — подтвердил Ваня. — Озеро Пено, и поселок мой так называется, откуда я родом. А вы там бывали, товарищ командир?

— Бывал, — кивнул я, имея в виду свою прошлую жизнь, а после внутренних сомнений все-таки спросил. — Лиза Чайкина ведь оттуда?

— Чайкина? — трюмный обрадовался. — Елизавета? Она же секретарь райкома комсомола у нас в поселке! Вы-то с ней где пересекались?

— Да где-то как раз по комсомольской линии, — я сделал вид, что задумался, — а скорее, просто слышал…

Вот надо же было, не удержался. Теперь выходить из положения как-то надо.