Маринеско прыгнул на корпус, оскальзываясь, подбежал к зияющей пробоине и разразился многоэтажной бранью, в которой было все: и ненависть к немцам, и почти человеческая жалость к поврежденной подлодке, и просто отчаяние командира, который, как я знаю, и так по разным причинам не мог выйти в море аж с июля 41-го. Именно тогда экипаж Маринеско вышел в дозор возле Моонзундских островов, и это заняло всего четыре дня. Потом М-96 перебазировалась в Ленинград, а герой книги Крейна из моей прошлой жизни оказался чуть ли не на год запертым на суше.

— Вода в отсеках! — сообщил он. — Пробили-таки… крысы.

И столько горечи было в его голосе, что я, вспомнив было про его пьянки и даже картежничество, из-за чего ему осенью отменили вступление в партию, тут же откинул прочь все шероховатости в биографии Маринеско.

— Вань, твоя целая, — я машинально кивнул, когда он сообщил мне о состоянии моей лодки, а потом словно очнулся. — Ну, это я, конечно, так — поверхностно… Смотреть надо.

Мне показалось или Сашка мне сейчас немного завидует? Надеется, что мою «Малютку» тоже задело? Я помотал головой — вот еще глупости! Вон он какой потерянный, и это тот человек, который отправит на тот свет «Вильгельма Густлоффа» и потом почти сразу «Штойбен».

— Сволочи, просто сволочи, — продолжал бормотать Маринеско. — Достали, дотянулись своими щупальцами…

Подоспели и мои моряки, тоже взволнованные судьбой подлодки. Я быстро окинул взглядом — все на месте. Вперед вырвался Паша Гордов, как и положено инженеру, рядом встали электрики Карев и Корнилецкий. Да все рвались к «Малютке», каждый хотел узнать и что с ней в целом, и что конкретно по их части.

— В 96-й пробоина, — негромко переговаривались между собой.

— Ага, отсеки в воде…

— Хорошо еще, не затонула!

— Спасти можно еще. Вон, на 77-й и корпус после атаки поврежден был, и вертикальные рули вышли из строя…

— Так она зато в Кронштадте с того времени так и стоит, у 196-го завода!

— Блокада же, так бы уже сделали. А эту легко поправить…

— Скажешь тоже, легко.

— А что нам делать? Поправим! Вон на 102-й у Гладилина моряки как в походе жили, лодку ремонтировали. Буржуйки туда поставили, к аккумуляторным отсекам…

Разговоры смешались, мои уже перекидывались впечатлениями с экипажем Маринеско. Я машинально слушал, о чем говорили подводники, сам вспоминал, как мы ходили в гости к Гладилину с Руссиным, прямо в лодку, где команда жила и занималась ремонтом. Сашкины боевые товарищи были тоже готовы к такому.

— Давай внутрь, — махнул я своим и первым полез в уже успевшую остыть «Малютку», которая по-прежнему в трудные часы работала маленькой электростанцией для Пушкинского дома.

На борту моментально стало тесно. Я обходил отсек за отсеком, Пашка Гордов неустанно проверял работу узлов, остальные тоже разошлись по местам, делая привычную работу.

— Можно расслабиться, командир, — сообщил инженер спустя какое-то время, и на лице его отражалось заметное облегчение. — Так, осколками лишь почиркало кое-где снаружи… А основные узлы не задело.

— Прям чудо, — проговорил я, окончательно выдохнув.

И правда ведь, чудо. В моей истории немцы попали по субмарине Маринеско, а вот М-98 Беззубикова лежала на дне Балтики. Тот же обстрел, только лодки уже две — и снова только Сашкина, а моя цела, если не считать тех мелких царапин. И это при том, что мы немного их передвинули, а еще получше замаскировали, чтобы повысить шансы их сохранить.

— Значит, судьба у нас с тобой такая, — едва слышно, но твердо сказал я «Малютке», погладив шершавый металл рубки, когда выбрался наверх. — Выстоять.

Наступила весна. Мы работали, не покладая рук, разбираясь не только с нашей «Малюткой», но и с М-96 Маринеско. В моей истории у него дела затянулись, и в море отважный раздолбай вышел чуть ли не осенью. Я твердо решил это исправить, тем более что моя попытка чуть сместить позицию его лодки успехом не увенчалась. Но время еще было, хотя это только кажется, что до выхода в Балтику к концу мая — едва ли не вечность.

Немцы продолжали обстреливать город, и доставалось как мирному населению, которое и без того едва дотянуло до потепления с огромными жертвами, так и нам, запертым на стоянках морякам. Прилетало всем — не только нашим «Малюткам», но и «Щукам», и особенно крупным крейсерским «Катюшам». Так что работы хватало, и мы ее выполняли, лишь стискивая зубы, когда узнавали об очередных потерях. 11 марта, к примеру, снаряд прилетел в одну из казарм, где жили подводники с крейсерской К-51, взрывом убило одного и ранило еще семерых. Каждый такой случай словно бы ускорял нас, давал новую мотивацию выйти в море и мстить. Вот мы и трудились под грохот канонады, и уходили в укрытия только когда опасность грозила непосредственно нам самим. А так жужжание самолетных пропеллеров и непреходящий гул от далеких взрывов стал настолько привычным, что воспринимался фоном.

— Будет шумно, — предупредил Лепешкин, который лично прибыл к нам в дивизион, чтобы организовать установку изобретенных им кринолинов. Тех самых, которые нам в неудачный момент привезли во время того вражеского артобстрела.

Взгляд у Лепешкина был пронизывающим, брови постоянно нахмурены, как будто капитан третьего ранга все время готовился к бою. Но при этом мог улыбаться и даже шутить. Неоднозначное поведение, однако нам нужно было подлодки обезопасить, а не думать о том, кто как выглядит и себя ведет.

— А на хрена они нам тогда нужны? — не выдержал Маринеско и тут же осекся. — Виноват, товарищ капитан третьего ранга. Но все же…

Лепешкин взглянул на него исподлобья, подумал, однако разнос устраивать не стал.

— Лучшего пока нет, — наконец, ответил он. — На среднем подводном ходу уже так себе, однако что вы, товарищ Маринеско, выберете? Неудобство от шума или смерть на мине?

— Беззубиков у нас, вон, и без этих ваших кринолинов через постановки прошел, — командир М-96 кивком указал на меня.

— Так чего мне это стоило, — возразил я, хотя в словах Маринеско определенно был смысл. Не очень удачная эта конструкция, вот только сегодня и впрямь лучшего пока нет. — Идти через постановки все равно приходится медленно, чтобы был шанс оторваться от мины, если все же зацепишь… А тут дополнительная защита. За минреп цепляешься, и кринолин его отводит.

По сути речь шла о металлических штангах, которые крепились к корпусу лодки и соединялись между собой тросами. Конструкция ненадежная, шумная, как и сказал сам Лепешкин, легко отрывается, но пока у нас нет надежных гидролокаторов, это выход. Пока еще англичане нам свои «Асдики» по ленд-лизу привезут. Они в первую очередь на Северном флоте появятся, там конвои союзников охранять нужно, да и сами англичане в нашем Полярном базируются. Но и нам бы они ой как не помешали в летней кампании. На поставки я, разумеется, повлиять не могу, к сожалению, но попробовать это дело протолкнуть — можно. Начну пока с малого.

— Товарищ капитан третьего ранга, а как вы смотрите на то, чтобы выступить перед нашим дивизионом «Малюток»? — предложил я. — Расскажете о своем изобретении, ответите на вопросы. А то их у командиров много, и хорошо бы, так сказать, из первых уст информацию получить.

— Не вижу препятствий, — одобрительно кивнул мне изобретатель, бросив оценивающий взгляд в сторону командира М-96. — Надо согласовать с Катковым…

— Это я возьму на себя, — улыбнулся я. — Еще Крейна подключим, Сан Саныча, в газете «Дозор» напечатаем… Ну, то есть он напечатает.

— А ведь это же вы, капитан-лейтенант, я слышал, из того ноябрьского похода сумели вернуться? — с интересом посмотрел на меня Лепешкин, догадавшись, за какой такой случай меня расписывал Маринеско. — И лодку финскую потопили?

— Так точно, — не стал излишне скромничать я. — Да мы бы все уже, я уверен, собственный счет открыли, если бы нам на лодки британские ГАСы поставили. Я слышал, они на надводном ходу перископ врага за шесть миль могут обнаружить. И мины с их помощью можно определить.