Перебегаю от укрытия к укрытию, не забывая озираться по сторонам. Конкретно эти руины безлюдны. Бои здесь конечно же были, причем ожесточенные, но несколько дней назад.

Весь Сталинград сейчас похож на слоеный пирог. Где наши, а где немцы — непонятно. Часто бойцы воюющих сторон могут находиться в одном здании, не подозревая друг о друге, пока не столкнутся.

Со стороны соседних кварталов послышались частые взрывы. Работают немецкие минометы, судя по звуку.

ППШ непривычно тяжел. Я быстро начал терять силы, — нет привычки к такого рода нагрузкам. Дыхание, как говорится, «спалил», но не останавливаюсь. Кое-где приходится карабкаться по грудам битого кирпича, нырять в проломы. И за каждым углом может поджидать смерть.

Накаркал…

В просвете иззубренных стен показались немцы. Прочесывают здания. Их офицер, — звания отсюда не различить, гортанно выкрикнул:

— Achtung! Aufstellen in der kette! (Внимание! Построиться в цепь!)

— Günter, nimm stellung in den ruinen ein — deck uns ab! (Гюнтер, займи позицию в этих руинах — прикроешь нас!)

Нет, мне с вами не по пути. И связываться не буду…

Пришлось замереть и переждать пока они пройдут мимо. Пулеметчика я заметил. Видел, как он вскарабкался на отвал строительного мусора и залег там, держа под прицелом улицу.

Осторожно пробираюсь мимо него, двигаясь под прикрытием порушенных стен.

«Мессершмитт» я увидел, вскарабкавшись на очередную груду кирпичного щебня.

Ошибиться невозможно. Это тот самый «Bf-109G2» с геральдикой на фюзеляже.

К слову, так густо дымит вовсе не он. Что-то тлеет в полузасыпанных подвалах.

Подбираюсь ближе. Вокруг снова никого, но это безлюдье обманчиво. Чуть расслабишься, потеряешь бдительность и тебе конец.

Меня заметно подтряхивает. Не то от нервов, не то накопившейся усталости.

Карабкаюсь по отвалам битого кирпича. Глаза разъедает дымом, дышать трудно. Почти ничего не видно, но вряд ли сюда сунется кто-то еще.

Крыло «мессера» подломлено от удара об землю. Фонарь кабины закрыт, в нем зияют пробоины. Винт погнут, капот двигателя тоже изрешечен. Оттуда вытекает масло.

В кабину удалось проникнуть не сразу. Фонарь заклинило, пришлось отжимать его подручными средствами. Наконец он поддался, откинулся вверх и вбок.

Я взглянул на пилота. Надо же — гауптман, если верить знакам различия. Отнюдь не рядовой летчик.

Смотреть на того, кто недавно пытался тебя убить и был полностью уверен в своем неоспоримом превосходстве, как минимум странно. Не могу в точности определить, что именно я почувствовал в тот момент, — какой-то вкрадчивый, неприятный холодок проскользнул вдоль позвоночника.

Но, к делу… Я стряхнул секундное оцепенение. Сначала карманы. Ничего. Ни документов, ни кругляша. Только мятая пачка сигарет «Eckstein»[2], серебряная зажигалка, да «Вальтер» и запасная обойма к нему.

Расстегиваю его летную куртку. Ее наличие при такой жаре объяснить просто, — на больших высотах минус, а кабина у «Bf-109G2» негерметична. Ни на шее, ни под подкладкой ничего нет.

Ну, где же ты можешь быть?

Снимаю с него шлемофон, пробитый осколком и испачканный кровью. Проверил все. Даже прощупал ткань под нашивкой с надписью «Leitz».

Пусто.

Не понимаю!.. Он должен носить устройство переноса при себе! Ведь в экстренном случае его боковые поверхности необходимо сильно сжать для активации. Значит, кругляш обязательно должен быть под рукой. Не думаю, что сателлит Цайта стал бы пренебрегать элементарными мерами безопасности.

Пришлось еще раз обыскать гауптмана, а затем и кабину. Может он пытался активировать экстренное возвращение и выронил устройство?

Снова — ничего.

Чувствую, что начинаю зря терять время. Получается, мы с Зотовым ошиблись? Неужели пилот «мессера» не подручный Цайта? Тогда кто же он? Действительный ас? В таком случае его нечеловечески точная стрельба и выверенная до последнего штриха, хладнокровная манера управления — это следствие огромного опыта, приобретенного в сотнях вылетов?

Может и так. Явного указания у нас не было, лишь выводы, сделанные по внешним признакам.

Досадно. Но делать нечего. Похоже мы с Зотовым действительно ошиблись. Кабину после падения никто не вскрывал. В этом-то я точно уверен.

Надо возвращаться. Каждая минута дорога…

Из-за плотной городской застройки, однообразия разрушенных зданий и обилия дымов от тлеющих под обломками пожаров, я быстро потерял ориентировку. Где же полоса, куда несколько минут назад зашел на посадку Зотов? Ждет ли он меня? Хватило ли ему выдержки оставаться в кабине и не глушить мотор?

Делать нечего. У меня остался лишь один надежный ориентир, — улица, которую недавно прочесывали фашисты. Надеюсь, они уже ушли достаточно далеко…

Внезапно в отдалении раздались хлопки и тотчас же возник изматывающий душу вой.

Минометы! Да по кому они насыпают-то⁈

Несколько разрывов ударили поблизости. Пришлось залечь. Ударная волна внезапно проявила последствия недавней контузии, полученной еще на переднем крае: резко засбоило зрение.

Обстрел быстро прекратился, и я, уняв резкое, болезненное головокружение, снова начал продвигаться короткими перебежками вдоль улицы.

А вот и знакомый пустырь. Выходить на открытое пространство, где все постройки снесены во время массированной бомбежки, опасно. Надо бы обогнуть это место краем руин…

Я уже наметил ориентиры, как вдруг прямо по предполагаемому маршруту вновь появились немцы. Двое связистов тянут провод. Их прикрывают еще двое. Они постоянно осматриваются, оставаясь настороже.

Вступать с ними в бой нет никакого смысла. Но и попусту тратить время нельзя. Если Зотов успешно приземлился, то долго ждать не сможет. Велик риск, что его обнаружат и тогда ведомому придется взлетать.

Что же делать?

Не найдя другого варианта, я пополз через пустырь, к той группе зданий, откуда недавно вышел. Немцы меня не видят, — вокруг все перепахано бомбежкой. Двигаюсь от воронки к воронке.

Добрался. Пот ручьем. Теперь надо смотреться перед финальным рывком.

С улицы внезапно послышалось бряцание, затем — приглушенные голоса.

Черт, опять немцы!

Я бегом поднялся на второй этаж. Если вдруг начнут прочесывать здание, то выпрыгну в окно и уйду!

Они вошли внутрь. Я вжался в простенок, прислушался.

Снизу, с первого этажа доносятся голоса:

— Kurt, prüf die etage — langsam, jeden winkel! Otto, deck ihn ab! Herr oberst, bitte bleiben sie hier, bis wir den bereich sichern! (Курт, обследуй этаж — медленно, каждый закоулок! Отто, прикрой его! Господин полковник, пожалуйста, оставайтесь здесь, пока мы не обезопасим район).

Проклятье…

Надо понять сколько их? Пришлось лечь, подползти к краю обрушившегося перекрытия и осторожно выглянуть.

Внизу пятеро. Солдаты контролируют дверные проемы и окна. Обер-лейтенант почтительно слушает кого-то, остающегося вне поля зрения, в тени. Глаза у меня слезятся от едкого дыма. Обстановка слегка «плывет» — на фоне крайнего нервного напряжения вновь дали знать о себе последствия контузии.

Надо что-то делать. Если начнут искать, то со второго этажа мне незаметно уже не выбраться. В окно прыгать поздно — теперь точно заметят. Но и отсидеться вряд ли получится. Лестница сюда только одна. Найдут быстро и заблокируют наглухо…

Снова раздалась немецкая речь:

— Ищете советского летчика. Он выпрыгнул с парашютом и приземлился где-то тут, поблизости, — отдающий приказы сделал шаг вперед — из темной глубины комнаты в тусклый свет, падающий сквозь выбитые оконные проемы.

Зотов… Черт побери, это Зотов!.. Говорит на чистом немецком, без намека на акцент.

Язык врага я знаю в совершенстве. Наследие, а вернее сказать — побочный эффект экстремального переноса, когда мое сознание побывало в теле одного из руководителей немецкой корпорации.