«Выходит, что к возникновению червоточины может привести накал событий, при котором происходит массовое разрушение матриц человеческих сознаний⁈»

Догадка окатила жаром.

Но, стоп. Выводы делать пока рано. Да и не моя компетенция, однако факты надо учесть и запомнить. Возможно, при определенном стечении обстоятельств я смогу воспользоваться сделанными сегодня наблюдениями, либо передать их кому следует?

Через несколько минут мы снова легли на заранее намеченный курс. Неожиданные события меня резко мобилизовали, и недомогание отступило.

Интересно получается. А ведь Зотов мне ни словом не обмолвился о существовании еще одной зоны темпорального переноса!..

Почему? Не знает о ней или же умолчал? Надо будет обязательно выяснить.

Мое внимание снова переключилось.

Внизу идут городские бои.

Сталинград распластан под плоскостями кварталами руин. Под обломками зданий после массированной бомбардировки города все еще тлеют пожары, и сотни дымов поднимаются в небеса.

Воздух прогорклый. Под по́логом мглы то и дело сверкают разрывы.

Вскоре изломанная линия фронта осталась позади.

Мы набрали три тысячи метров. Цепко слежу за обстановкой. В отдалении заметна крупная группа немецких бомбардировщиков, — они собираются в тылу над захваченной территорией, чтобы сформировать построения перед налетом. Издалека это выглядит как роящиеся в небе точки. Наверняка там есть «мессеры» прикрытия, но нас они пока игнорируют. Слишком далеко.

По-прежнему выдерживаем курс. Уже прошли около тридцати километров. За расстоянием приходится следить по наземным ориентирам. Так же я засекаю время и, зная скорость, могу в уме высчитать пройденный путь.

Еще минут через пять мы подошли к области поиска.

Я осматриваю пространство внизу. Зотов контролирует небо.

По-прежнему удерживаю три тысячи метров. Предварительную разведку веду в плавном вираже.

С высоты птичьего полета интересующий нас участок местности поначалу был похож на выгоревшее лоскутное одеяло, но затем его характер изменился. Теперь внизу появились более плавные, близкие к естественным формы. Невозделанные из-за войны сельхозугодья здесь разделяют пропыленные проселочные дороги, — они видны хорошо и вьются весьма прихотливо.

Нередко встречаются выделяющиеся пятна растительности. Насколько понимаю у них два типа происхождения. Первый — это детали ландшафта, такие как неглубокие овраги, канавы, а кое-где и малые речушки. Все, что содержит или способно задерживать влагу, обрамлено кустарниками, деревцами и более пышной травой. С большой высоты это видится как плавно изгибающиеся темные полосы, разделяющие желтоватый фон выгоревшей под солнцем степи.

Второй тип — населенные пункты. Там наблюдаются правильные геометрические формы улиц и приусадебных участков, а под сенью деревьев просматриваются крошечные домики.

Но это лишь фон. Взгляд ищет конкретику. Аэродром, как его ни маскируй, должен выделятся на фоне окружающего ландшафта известными любому летчику признаками.

Снова и снова просматриваю землю. Спустя некоторое время левее и дальше нашего курса мне удалось различить три едва приметные, пересекающиеся под острыми углами линии, — ровные и никак не обоснованные ландшафтом.

Надо уточнять. Пока еще рано делать выводы…

По мере приближения стало понятно: мы действительно обнаружили немецкий полевой аэродром. Причем огромный, оборудованный не одной взлетно-посадочной полосой, а несколькими, пересекающимися под острыми углами, и замыкающими в свой периметр внушительных размеров летное поле!

Значит, тут базируется много самолетов и наверняка — разных типов!

Я коснулся ларингофона:

— Внимание!

Почти тотчас же заговорили зенитки. Сначала появились отдельные редкие черные облачка, а затем огонь резко усилился, — появились сплошная завеса разрывов.

Ныряем ниже, разгоняясь в пикировании.

К разрывам «восемьдесят восьмых» теперь добавились огненные змеи малокалиберной зенитной артиллерии.

Внизу шестерка «мессеров». Первая пара уже идет на посадку, — летное поле позволяет, а четверо стоят в пологом вираже, но скорость они уже потеряли.

Кручу головой. Пытливо осматриваюсь. Высотной пары на прикрытии аэродрома у немцев не оказалось. Поблизости правда есть несколько отдельных кучевых облаков, но вряд ли за ними кроется опасность. Никто ведь не предполагал, что мы появимся тут среди бела дня, так далеко от линии фронта. Решение созрело мгновенно.

— Атакуем! Бьем на проходе идущих на посадку! Твой — ведомый!

— Принял, — голос Зотова прозвучал хрипло.

Мой расчет прост. Шестерка «мессеров» — это много. Если позволить им спокойно отойти в сторону и набрать высоту, то у нас сразу же возникнут проблемы и станет не до разведки. Но если внести сумятицу, тогда вынужденные перестроения и маневры противника не дадут им восстановить паритет по высоте и скорости, а также заставят замолчать большинство зениток. Это непосвященному небо кажется бездонным и бесконечным. На самом деле в нем довольно тесно, особенно в ограниченном пространстве над аэродромом.

Мы же после атаки в пикировании сохраним скорость и сразу отойдем с быстрым набором высоты, сохраняя изначальное преимущество.

Мысли проносятся вихрем.

Корректирую траекторию, с расчетом выхода на «огневое решение». Пара, что шла на посадку попыталась дать газ и начать набор высоты. Не успеют… Оставшаяся четверка развернулась на нас, но им с хода не набрать нужную скорость, да и ракурсы для стрельбы у них крайне неудобные.

Зенитки практически смолкли. Все, как и думалось. Боятся задеть своих…

Примерно с тысячи метров стали различимы группы капониров, укрытых маскировочными сетями, а метров с пятисот — силуэты самолетов. Уверенно опознаю «Junkers-88», вижу узкие вытянутые силуэты «Bf-109», дальше — ряд широких крыльев «He-111», а в одном из укрытий — даже «Bf-110»! Не знал, что они еще в строю. Здесь под Сталинградом встречаться с ними не приходилось…

Растительность тут довольно скудная, несмотря на близость населенного пункта, и большинство машин прикрыто лишь маскировочными сетями.

Все это — лишь несколько секунд восприятия. Всегда поражался, сколько подробностей способен различить и запомнить наш мозг в мгновенья наивысшего нервного напряжения, но знаю по себе — важные нюансы в буквальном смысле «впечатываются» в память.

Все, что нужно, мы уже увидели. Осталось выжить и уйти к линии фронта.

Пара, что шла на посадку, уже начала набирать скорость. С коротких дистанций по некоторым подробностям строения понимаю: нам противостоят «Bf-109G2», — эти машины недавно появились на вооружении Люфтваффе.

Мы уже пронеслись над летным полем. Теперь внизу небольшое село, овраг, кустарник и речушка. Пара немцев вновь сделала попытку набрать высоту, но мы догоняем их уверенно. Четверка «мессеров» тянется следом, но пока что отстает.

Открываю огонь.

Немец попался опытный, резко отвернул, — вытянул маневр на предкрылках, не сорвался в сваливание.

Да и черт с ним…

Зотов тоже не сбил. Немудрено. Все же ситуация крайне рискованная, немцы попались сообразительные, а наше внимание рассредоточено между многими опасностями.

Выхожу на связь с ведомым:

— Зенитки рассмотрел?

— Да!

— Значит, идем домой!.. Максимально сохраняй скорость!..

Война — это тяжелая работа. Тяжелая и физически, и морально. Закрутиться с «мессерами» над их аэродромом, сбив одного или нескольких, и героически погибнув, — крайняя степень глупости. Выполнить задание и выжить — вот что является настоящим мерилом успешности.

Далеко уйти нам не дали.

Здесь придется пояснить: долго сохранять набранную в пикировании скорость при горизонтальном полете невозможно, она все равно понизится до возможностей мотора. Двигатели у немецких самолетов мощнее, и максимальная скорость у земли у них больше[2]. Догоняют медленно, но терпеливо. По-видимому, мы крепко нагнали на них страху внезапной атакой и сильно зацепили самолюбие.