В дощатую дверь постучали.

— Не заперто!

Скрипнули петли. В дверном проеме возникла долговязая фигура старшего лейтенанта.

— Есть разговор, — теперь Зотов двигается намного свободнее и естественнее, чем несколько часов назад. С чего-то он вдруг решил пойти по кривой тропке панибратства. Зачем-то поставил на стол бутылку. Развернул газету. Пахнуло колбасой. Редкость на фронте.

Кобура у меня расстегнута. Незаметным движением ставлю «ТТ» на боевой взвод. Ситуация не нравится в принципе.

— Разговор к тебе серьезный, — нагло заявил он и добавил чуть тише: — Я от Романова.

— Звание Романова?

— Майор. Но на момент вашего с ним крайнего разговора был капитаном. К слову, на связь ты выходил из Германии.

Я напряжен, но не впечатлен. Знал, что рано или поздно со мной выйдут на контакт. Слишком многое было завязано на нас с Панфиловым, но он пропал без следа.

— Что именно понадобилось?

— Тебе следует вести себя скромнее, — Зотов разлил водку по стаканам. — И это не просьба, а прямое указание.

— Иначе? — разговор мне нравится все меньше и меньше.

— Иначе нам придется тебя остановить, — он ведет себя крайне странно. Прет напролом, причем ничего не объясняя. Неужели решил, что при упоминании Романова я тут же вскочу и вытянусь по струнке? Да с какого перепуга?

Злость во мне вскипела нешуточная. Еще не отошел от передовой, от отступления, от тех картин, что пришлось насмотреться в Сталинграде в день массированного налета немецких бомбардировщиков, по сути, превративший город в сплошные руины.

— А в чем собственно проблема? — спросил я.

— Достаточно сильное и крайне нежелательное воздействие на историю, — с ленцой ответил старший лейтенант, всем своим видом давая понять: вопрос решенный. — Есть вероятность, что в результате твоих действий некоторые люди могут просто не появиться на свет.

— Будешь мне указывать, как воевать?

— Буду…

Я резко вскочил.

— Я боевой летчик! Защищаю свою страну и свою жизнь! — с большим трудом давлю в себе бешенство, стараясь говорить хотя бы более или менее спокойно. — Предлагаете летать, не сбивая? Да мне глубоко плевать, кто там в Германии вдруг не родится. Понятно?

— Речь не о сбитых немцах.

— Тогда о чем?

— О том, как ты готовишь ведомых. О том какую информацию от тебя получают окружающие.

— Не смеши! В ВВС РККА полно летчиков, куда более опытных, чем я! И я не открыл ребятам ничего нового! Все мои выкладки очевидны!

— Очевидны любому, кто склонен изучать физику, — уточнил он. — Но не парням, пришедшим в авиацию из сельской глубинки, имеющих по три-шесть классов образования.

— На воду дуете. Они эту физику на собственной шкуре каждый день изучают! На практике! Может в виде математического доказательства свои мысли оформить и не смогут, но боевой опыт…

— Воздействие опосредованное, — он совершенно ничего не боится. Разговаривает со мной, как терпеливый педагог с трудным подростком. — Пойми, как нехорошо получается, — тот, кто завтра должен быть сбит, вдруг выживет. И физикой заинтересуется. Талантливым окажется. Самообразованием займется, по ночам корпеть над тетрадками станет. И в результате появится методичка для других летчиков, доходчиво объясняющая физику воздушного боя. А это уже — снежный ком. Ведь автор должен был погибнуть, а он выжил. Выжил благодаря тебе.

О ком может идти речь в принципе догадываюсь.

«Суки… Твари… Неужели и у нас одни только твари⁈»

Я понимаю сказанное им. Но понимаю умом, а не сердцем. Знаю, что не смогу встать над событиями, молча наблюдая, как гибнут друзья.

— А кто конкретно не родится?

— Этого сказать не могу. Но фигура важная. Ключевая. Так что давай договоримся, — ты летаешь, но сбиваешь лишь изредка. Когда уж совсем по-другому никак. В силу крайней необходимости. И не лезешь в молодые умы со своими наставлениями. Усек?

— У меня встречное предложение.

— Ну, говори, — снисходительно разрешил он. В принципе наглость визитера мне вполне понятна. Опцию обратного переноса матрицы сознания пока никто не отменял. В его импланте наверняка зашиты всевозможные триггеры событий, при которых инициализируется экстренная эвакуация рассудка. Так что попытайся я его пристрелить, — ничего фатального на самом деле не произойдет. Он очнется в своем времени, в другом теле, в худшем случае с сильной головной болью, что меня совершенно не устраивает.

— Выйдем?

В его глазах блеснуло беспокойство.

— Зачем?

— Курить охота. А тут будет дымно.

— Ну пошли, — он теперь настороже.

Я знаю, что буду стрелять. И знаю, что произойдет, но отвечать за тело в землянке не хочу. Не смогу нормально объяснить. А в кустах — это в кустах.

— Слышь, Скворцов, ты это, если нехорошее задумал, то брось. Знаешь ведь — уйду обратным переносом.

Я кивнул:

— Знаю.

— Ты это, — снова начал он, — ты заканчивай ерепениться. Достанут ведь. Ясно сказано — утихни. Воюй себе понемногу…

Рукоять «ТТ» теплая. Спуск мягкий, только надави. И злость у самого горла.

Я резко вкинул оружие, вдавил ствол ему чуть выше переносицы, и прохрипел:

— А теперь слушай внимательно, Ваня. Запомни мои слова и передай Романову, когда очнешься: Я здесь не в командировке. Я ТУТ ЖИВУ. Понял⁈ Живу, и воюю. Я в любой день могу сдохнуть. Навсегда! Без обратных переносов — некуда мне ускользать! Я теперь из этой эпохи, и своих ребят никому в обиду не дам! Долг перед страной и временем я уже выполнил. Попробуете устранить меня или Илью Захарова, — кровью умоетесь. Я смогу это устроить, даже со своими невеликими знаниями. Романов должен отчетливо это понимать. Есть воздействие на временную линию? Его проблемы. Пусть крутится, как хочет, чтобы нивелировать, но сохранять жизни нацистам, жертвуя жизнями наших ребят я не буду! И это точно не обсуждается. Усвоил?

Он кивнул.

— Летные навыки откуда? Как ты мог знать, в чье именно тело произойдет перенос матрицы сознания⁈ Ну? — мне крайне нужна информация и сейчас есть неплохой шанс ее получить.

— Или что?

— Или стреляю. Ускользнешь — будешь объяснять, как профукал вот это, — я достал у него из нагрудного кармана полупрозрачный кругляш, с запаянным внутри микрочипом.

— Вскрываемся? — осклабился он.

— Ты вскрываешься.

— Ладно, — он примирительно поднял руки. — Ладно, твоя взяла.

— Говори!

— Устройство переноса хранилось в семье Зотовых. Как реликвия, оставшаяся от прадеда.

— Прадед кто?

— Иван Зотов. Старший лейтенант. Летчик истребитель. Был сбит в августе 1942 года над Сталинградом.

— Когда именно?

— Завтра. Завтра его собьют над переправой. Он дотянет до аэродрома, но разобьется при посадке. Устройство сохранит командир полка. Отдаст родственникам уже после войны. Будет думать, что это какой-то медальон, безделушка.

Я убрал ствол от его лба.

— Что-то ты темнишь. Уж больно спокоен.

— И тебе советую, — его тон внезапно переменился. Вдруг исчезла развязность, пренебрежение и напускная наглость, а формулировки стали сухими, четкими: — Андрей, остынь. Я действительно от Романова.

— Слышал уже.

— Давай начнем заново. Забудь все, что было только что. Надо было проверить, чем ты тут дышишь. Кем стал в этом времени. Насколько сильно изменился. Вопросов и неопределенностей было слишком много!

Его слова меня неожиданно отрезвили.

'А как бы я действовал? Стал бы проверять Скворцова, прежде чем доверить ему какую-то ценную информацию?

Наверняка стал бы… И способ проверки на самом деле довольно эффективный. Разозлить, заставив сорваться, — это умно. Действительно, откуда им знать, кем я тут стал? Где гарантия, что не бухнусь в ноги тому же Зотову и не взмолюсь: «Заберите меня назад. Найдите подходящий носитель и отправьте обратно с этой ужасной войны, в светлое будущее, где китайский автопром, фастфуд и интернет…»

Нет у них таких гарантий.

— Ну, хорошо, давай попробуем заново, — я поставил «ТТ» на предохранительный взвод, убрал его в кобуру, но не стал застегивать. — Говори, только коротко в двух словах, самую суть.