Чайнов взлетел через пару минут. Сразу чувствуется, что в воздух поднялся опытный, обстрелянный летчик. Отсюда до переправы — рукой подать.

Земцов схватил «гарнитуру» микротелефона, которая лежала поверх карты района боевых действий. Провод от нее уходит к стационарному щитку связи. Наушники повисли, — они сейчас без надобности. Он поднес к губам микрофон:

— Первый, оттягивай немцев на восток! Иди со снижением — их встретят! Потом перестраивайся и набирай высоту!

— Принял… — хрипло донеслось из громкоговорителя.

После короткого всплеска радиопереговоров на некоторое время наступила тишина — напряженная, ждущая. Заметив меня появился Иверзев.

— Скворцов, где был эти дни? — в своей манере спросил он.

Земцов слушает радио. Мне он сделал знак — потом.

— Сбили. Отступал с нашими войсками, — ответил я.

— Молодец, что выбрался! Чтоб к вечеру у меня на столе был подробный рапорт… — начштаба в своем духе, но я его понимаю. Война войной, а бумажки никто не отменял. Сделаю…

В этот момент на фоне настораживающей радиотишины, раздался доклад Чайнова:

— Вижу их!.. Иду на перехват!..

И еще спустя паузу:

— Отбил!.. — и уже обращаясь к своим ведомым: — Перестраиваемся!..

Они в квадрате. С хода атаковали бомбардировщики, пока дежурная пара помогала летчикам третьей эскадрильи сбросить с хвоста «мессеров», которых они оттянули вглубь нашей территории. Наверняка у машин есть повреждения, но вроде бы никто не сбит.

— Ночь, подтверждаю. Один «Юнкерс» сбит. Еще два повреждены, уходят. Остальные сбросили бомбы неприцельно. Мимо переправы. Спасибо, «маленькие». Оставайтесь в квадрате.

Понимаю, — сейчас подойдут еще немцы. Они плотно висят в воздухе и пытаются бомбить постоянно.

— Реутов, первую эскадрилью в готовность номер один! — Земцов поставил массивный микрофон поверх карты, кивком подозвал меня.

— Докладывай.

— Был сбит над линией фронта, одиночным «мессером». Он атаковал внезапно, из-под облака. Мотор оказался поврежден и встал в воздухе. Сел на вынужденную, на нейтральной полосе. Вышел к своим и отступал с нашими войсками. Вот, товарищ майор, — я протянул ему документы погибших, которые все еще были у меня.

Земцов быстро просмотрел их, но ничего по этому поводу не сказал.

— Рапорт напишешь на мое имя. Со всеми подробностями. А пока — устраивайся, обживайся. «ЯКи» новые видел?

Я кивнул:

— Сила, товарищ майор.

— То-то же, — он усмехнулся в усы. — Знакомься с машиной. Завтра начнешь с прикрытия аэродрома. Да, вот еще что, — Сорокина я у тебя забрал. Он теперь ведущим пары ходит.

— А мне кого дадите?

— Назначу. Надо подумать.

У КП меня поджидал Леха Сорокин.

Растет парень. Спрашиваю:

— Сколько у тебя теперь?

— Сбитых? — он широко улыбнулся. — Шесть, товарищ лейтенант. И три в группе!

— Леха, ты теперь ведущий пары. На равных мы с тобой стали. Давай вне неба и строя — без званий.

— Да привык я уже, — он немного растерялся, но потом вновь улыбнулся. — Вы ж… Ты ж меня на крыло поставил. Командир навек.

— Твоему командиру бы помыться.

— Это сейчас мигом организуем! — Леха искренне подорвался, а я неторопливо пошел за ним в направлении хозчасти.

Третья эскадрилья вернулась. Непривычно, что эскадрилий теперь три.

Смотрю, как первая пара заходит на посадку, еще четыре самолета ожидают в воздухе. Молодцы. Никого не потеряли!.. «Мессеров» в небе не видно, но расслабляться нельзя. Могут появиться в любой момент.

Ага, наша дежурная пара, та, что «чистила им хвосты» ходит на высоте. Ну порядок. Аэродром прикрыт. Чувствуется твердая рука Земцова.

Размышляя, я поравнялся с навесом столовой.

Трое молодых летчиков, — два младших лейтенанта и старлей только что пообедали. Вот оно — пополнение. С ними мне вскоре придется летать, а значит надо бы присмотреться, попытаться понять, кто чем дышит? И кстати «молодые» — сказано не совсем верно.

Старшему лейтенанту на вид лет тридцать. Он явно держится особняком от других пилотов. В отличие от них его совершенно не интересует пара «ЯКов», заходящая на посадку.

Я невольно замедлил шаг. Странный какой-то типаж. Движения как будто заторможенные и не совсем скоординированные. Мне почему-то сразу вспомнился лес подо Ржевом и слова Игната Панфилова, касающиеся одного из немецких офицеров, за которыми мы тогда наблюдали:

«У оберста все признаки перемещенного сознания» — сказал он, а я спросил: «Откуда знаешь»? на что Игнат ответил: «Меня специально готовили. Учили различать нюансы. Полковник не вполне владеет своим телом. Привык к совершенно другому телосложению и возрасту. Это заметно, но вскоре пройдет, по мере адаптации».

Вот и тут на мой взгляд — все признаки недавнего «переноса». Очень похоже на ту ситуацию.

'Неужели он из моего времени⁈ — в груди появился неприятный холодок. — Вернее, не он, а его сознание, ведь физическая оболочка всегда принадлежит этой эпохе, — по темпоральной червоточине способна перемещаться только матрица рассудка.

«А может плохая координация движений — это последствия ранения?»

Непонятно. Надо как-то проверить. Если в полку появился ходячий реципиент для «туристов» — это очень плохо. Придется пресечь. Жестко. Но надо быть абсолютно уверенным.

Подхожу к нему сбоку. Старший лейтенант даже бровью не повел. Как стоял, так и стоит, опираясь спиной о вертикальный брус навеса, словно у него не работает периферийное зрение, что для боевого летчика — уже смерть.

— Хм, огоньку не найдется?

Теперь он обернулся, но неуклюже и слитно, всем корпусом. Холодок нехорошего предчувствия в моей груди стал отчетливым, ноющим.

— Не курю.

Смотрит на меня, не мигая. Взгляд — мертвый. «Что-то здесь не так! — мгновенно взвыла моя чуйка. — Ну какой из него летчик с такой-то моторикой⁈»

А он, похоже, меня узнал! По глазам вижу — узнал! Но на его лице не дрогнул ни один мускул, лишь взгляд как будто оттаял на миг.

Выдаешь ты Скворцов желаемое за действительное!.. Ну какое «тепло»? Какое «узнал»? Снова взгляд у него — замороженный, как у снулой рыбины.

Расклады — один хуже другого.

— Ну тогда будем знакомы? — я протянул руку. — Андрей Скворцов. Первая эскадрилья.

— Что-то я тебя не видел утром на построении, — он вяло пожал мою ладонь и добавил: — Иван Зотов. Первая.

— Да я только сегодня прибыл, — отвечаю как можно спокойнее.

«Если было перемещение сознания, то произошло это только что. От силы несколько часов назад. Иначе его давно отправили бы в госпиталь, с такими-то симптомами раскоординированности. А так, если будет соблюдать осторожность, то скоро адаптируется. Теперь понятно, почему он старается держаться особняком».

Словно подтверждая мои мысли Зотов обронил:

— Извини. Что-то нехорошо себя чувствую.

— Ранение? — немного подыгрываю, но с дальним прицелом. Смотря что ответит. Факты ведь можно проверить.

Он оказался умнее.

— Наверное съел что-то не то. Живот крутит, — сказал старший лейтенант и, не дожидаясь моего ответа, пошел в направлении оврага, где расположено большинство землянок.

Я проводил его пристальным взглядом. Наверняка ничего выяснить не удалось, но узнаю. Все узнаю, благо понимаю на чем ловить в разговоре.

— Андрей, — мне издали махнул рукой Потапыч. — Ты где там застрял? Иди мыться, готово все!

Захаров с задания не вернулся. Ни через час, ни к вечеру.

Места себе не нахожу.

Устав вышагивать по улице, я вернулся в землянку. Здесь никого. Сорокин, как назло, тоже куда-то пропал. Сейчас бы хлопнуть фронтовые и завалится спать, но тревога за Илью не отпускает. «ЯК-7Б» все без исключения радиофицированы. На каждой машине установлена радиостанция, работающая не только на прием, но и на передачу. Думать о худшем не хочется. Если Захаров сел на вынужденную, то почему не связался с полком?