Лично мне доподлинно известно о двух силах, оказывающих воздействие на исторический пласт войны. Первая — это группы европейских реваншистов, которым сильная, независимая Россия, как кость попрек глотки. После открытия первых спорадических червоточин они быстро смекнули что к чему и попытались изменить цепь незыблемых событий. К счастью, у них ничего не вышло.

Вторая сила, — наши доморощенные дельцы теневого рынка, — те, кто оказался в теме и попытался банально нажиться на «экстремальном туризме». Здесь тоже кроется риск для истории, который пока что невозможно оценить.

Хотя, так ли это опасно? Неужели в рамках противостояния, где ежедневно гибнут десятки тысяч человек, некий «экстремальный турист» действительно может оказать влияние на историю?

Не знаю. Потому невольно, снова и снова возвращаюсь к такого рода размышлениям.

Как мне себя вести, если вдруг встречу человека из своей эпохи? Пройти ли мимо, заманить ли в лесок и там пристрелить? Сложные и не очень приятные вопросы. Но ответ на них должен быть выработан заранее.

С одной стороны, какую пользу или вред способен принести одинокий «турист», чья матрица сознания была перемещена по темпоральной червоточине? Целенаправленного и злонамеренного влияния на историю я сейчас не рассматриваю.

Здесь другая эпоха, отстоящая от моего времени на расстояние технологической пропасти. У человека двадцать первого века совершенно другая ментальная выносливость. Проще говоря — людей, действительно подготовленных к встрече с прошлым, крайне мало. Вряд ли кто-то из «туристов», за сутки-двое пребывания тут, сможет оказать существенное влияние на ход событий. Скорее это время пройдет для него в жесточайшей психологической адаптации, с которой способен справиться далеко не каждый.

Значит при случайной встрече мне достаточно просто наблюдать, не выдавая себя, а вмешаться придется если только начнет происходить что-то совсем уж скверное?

Да, наверное, так…

С тем я и уснул.

Утро наступило пасмурное.

Накануне стояла жара, а тут вдруг начал лениво накрапывать моросящий дождик, однако вылеты никто не отменил.

Светать начинает около четырех утра, а солнце поднимается в пять. Сегодня его не видно за пеленой облачности. С рассветом наш аэродром не пытались штурмовать. Молчат зенитки. Работы для БАО заметно убавилось, — ложные цели на месте, новых воронок нет.

К семи часам небо понемногу стало разъя́снивать, и нас вызвали на КП для постановки боевых задач.

Учитывая, что дежурная пара уже в кабинах, то на КП нас явилось пятеро.

Земцов почему-то не в духе, несмотря на затишье

— Захаров, ты с Плугиным на подмене, — хмуро распорядился он. — К обеду заступите дежурной парой. Скворцов, Сорокин, идёте на прикрытие линии фронта. Чайнов, ты сегодня в резерве. Вопросы?

— Никак нет, — я ответил за всех.

Наш участок линии фронта уже изучен досконально. Посты наблюдения с утра помалкивают. Во вражеских налетах вдруг наступила странная пауза. Может быть, погода в районе немецких аэродромов совершенно испортилась, и они не взлетают?

Ну поживем — увидим.

Идем к машинам. Сорокин, как обычно, достает всех глупыми шуточками. Думаю, у него такая защитная реакция на стресс внезапно проявилась. Сейчас он пристал к Ивану Плугину:

— Товарищ старший лейтенант, вот немцы, заметив, что вы в кабине едва помещаетесь, дрейфят, наверное, да?

Иван Плугин у нас богатырского телосложения. Кабина «ЯКа» действительно кажется для него тесноватой.

— Сорока, да иди ты!.. — беззлобно огрызнулся он.

— Нет, ну я серьезно!

— Вот у немцев и спроси. По рации[1].

— Ага. Так они и ответят. А потом меня товарищ Иверзев к стенке поставит… — Сорокин скорчил кислую физиономию и, глядя на него, все вдруг расхохотались. Даже я улыбнулся. Мой ведомый — уникум. Не унывает никогда и нигде, несмотря на невзгоды. Да его шуточки порой бывают неуклюжи, но взрыв смеха посреди постоянного напряжения дорогого стоит.

Мелкий дождь тем временем закончился, облачность разошлась, но осталась легкая дымка и длинные белые гряды примерно на пятистах-семистах метрах. Значит видимость будет чуть хуже чем обычно, а наземные ориентиры окажутся сильно размыты.

«Облачность уменьшилась с 7–8 до 2–3 баллов», — так зафиксируют изменение погоды в летных журналах.

— Хватит хохмить. По машинам, — я подтолкнул ведомого в направлении капониров и снова улыбнулся.

Немного отпустило. Спасибо тебе, Лёха…

Двигатель завелся сразу. Я же начал рулежку, когда на стоянке самолетов вдруг появился дым.

Сбрасываю газ, зажимаю тормоз. Оглядываюсь.

Машина Сорокина задымила! Двигатели наших «Яков» успели порядком износиться. Это происходит из-за частых боевых вылетов, жары, и экстремальных нагрузок, которые неизбежны во время боя. Только бы не вспыхнул!

К самолету уже со всех ног бегут техники. Углекислотных огнетушителей в хозяйстве аэродрома нет, — снабжение сбоит. Так что в ход пойдут асбестовые полотна, — так называемая «кошма», и очень мелкая водная смесь с бромэтиловым составом.

— Кран подачи топлива перекрывай! — кричу, хотя Леха слышать меня не может.

Но, к моему облегчению, он все сделал правильно и сразу же выбрался из кабины. Топливо, к счастью, не вспыхнуло.

Несмотря на нервозность ситуации, Сорокин издали сделал мне знак, — все нормально!

Да где там «нормально»!.. Наверняка теперь вместо него пойдет Чайнов, а вернее — это я пойду с ним.

Но судьба распорядилась иначе. Ко мне подбежал посыльный.

— Товарищ, лейтенант… — он запыхался, едва может говорить, — Приказ майора Земцова — взлетать немедленно! К линии фронта подходит девятка «Юнкерсов»! Вам приказано завязать бой![2]

Я лишь кивнул. Ситуация не новая. Все понятно. Надо постараться проскочить мимо «мессеров» прикрытия, не связываясь с ними, и атаковать бомбардировщики. Наши подтянутся следом. Но почему приказ мне одному? Вижу, как дежурная пара пошла на взлет, но не повернула к линии фронта, а начала набирать высоту над аэродромом.

Значит на подходе не только девятка «Юнкерсов», о которой мне сообщили!

А кто же тогда подтянется ко мне? Чайнов? Да больше некому. Свободная машина осталась только одна.

Отбросив лишние вопросы, я вырулил на исполнительный старт и начал разбег.

Взлетел. Набираю высоту, одновременно взяв направление к линии фронта.

Ближе к передовой, примерно на двух тысячах метров появились белоснежные кучевые облака. Между дымкой, оставшейся после дождя и ими сейчас расположилась прослойка чистого неба примерно в километр.

Облака мне сейчас как раз кстати. Маскируясь ими, можно подойти к цели и неожиданно спикировать.

Постоянно осматриваюсь. «Юнкерсов» пока нигде не видно. Неужели уже отбомбились и ушли?

Касаюсь ларингофона:

— Вьюга, нахожусь в квадрате. Цель не вижу. Прошу уточнить направление.

Вместо ответа наземных наблюдателей в эфире раскатились сильные помехи. Гроза где-то поблизости что ли?

Странно.

Лечу на уровне кучевой облачности. Надо бы подняться чуть выше: а вдруг группа из другого полка перехватила «Юнкерсы» еще до линии фронта? Если так, то хочу убедиться.

Внезапно среди кучевых облаков промелькнул и исчез силуэт «мессершмитта». Мир мгновенно выцвел, а градус напряжения подскочил. Произошла резкая мобилизация сил.

'Видел ли он меня? Не факт… И почему один? Обычно немцы летают парами. Отбился от своих? Выходит из боя?

Сомнительно. Из боя они обычно выходят в пологом пикировании. Так удается удержать высокую скорость, необходимую для отрыва от преследования.

Свободный охотник? Тогда снова вопрос: почему один? Без ведомого крайне рискованно, — никто не прикрывает в момент атаки'.