— Тогда нужно какое-то другое слово.

— Резонно… лимонокожие?

— Звучит глупо.

— Зато отражает всю степень грехопадения их торговцев и…

Стоит ли уточнять, что вплоть до самого Нового Города эти двое не замолкали…

Автомобиль затормозил у поребрика так плавно, будто Ловсли всю жизнь только и делал, что подвозил гостей к парадным Нового Города. Ардан выбрался из салона первым, наклонился обратно внутрь и вытащил из-под сиденья зачехленный посох. Расставаться с ним между двух мутантов Нарихман (пусть и «недоделанных»), как-то не хотелось.

Над головой громыхнула надземка, роняя с мокрых рельс пригоршню белых искр. Проспект пытался разгонять осеннюю хмарь ярким полуднем. Сверкали лакированные бока автомобилей, подмигивали восковым блеском натертые витрины в три этажа, алыми пятнами высвечивались из толпы швейцары в галунах у вращающихся дверей, и все это напрочь игнорировали потоки людей, спешащих по своим двадцати миллионам дел. Небоскребы вились в блеклое небо мерцающими ярусами, и Ардан, задрав голову, в который раз поймал себя на мысли, что действительно согласен с Императрицей-консорт. Старый Город был ему больше по душе.

— … нет, ты вдумайся в саму идею, — Статский вылез следом, оправил шляпу и кивнул на запястье Арда. — Вот у нашего эльфа часы. Три экса им красная цена, я угадал?

— Два, — поправил Ардан.

— Тем более. А теперь глянь на вот эту ерундовину, — Джейкоб отогнул манжету и продемонстрировал собственные, тускло блеснувшие золотом. — Стоят как твоя квартира за год. Ну или, учитывая, какой у тебя клоповник, за два… — мутант перевел взгляд на своего напарника. — И знаешь, в чем разница между ними? Ко всем демонам — да ни в чем. Внутри одна и та же хренота, Степан. Одна и та же. Может ее даже изготавливают на одном заводе, в одном цеху, руками одних и тех же бедолаг, а потом одну кладут в жестянку, а другую в золото, ну и накидывают сверху три поколения наценки.

— Так за золото и накидывают, — Ловсли захлопнул дверцу и пошел рядом.

— Ага, только золота там на восемь эксов, — отмахнулся Статский. — Остальное ты платишь за ярлык. Ну или историю.

— Некоторым это важно.

— Ага… история, когда прадед начал драть с людей втридорога, дед продолжил, а внук построил на этом особняк и назвал его традицией. Очень важно.

— Зато мне нравится, как они тикают.

— Чего?

— Дорогие, Джейкоб. Они тикают мягче. Породистее, что ли.

— Ты не отличишь на слух дорогие от дешевых, — отрезал Джейкоб.

— Отличу.

— Степан, ты свинину из двух губерний на вкус не отличаешь, куда тебе тиканье.

— Свинину невозможно отличить на вкус.

— Мы это уже проходили, Джейкоб. Раз двести.

— И еще двести раз пройдем, пока ты не признаешь очевидное.

— Ладно, вот тебе проще, — не сдавался Джейкоб. — Давай пари. Устроим слепую проверку. Я тебе завяжу глаза, дам двое часов, одни за двести эксов, другие за два, и если ты угадаешь, какие какие, по одному только тиканью, я плачу за твой граммофон.

— У меня уже есть.

— Я тебе второй куплю. Нормальный. С широким раструбом.

— А если не угадаю?

— Тогда ты признаешь, что переплатил за свои дорогие в шесть раз.

— Я их выиграл в карты… если так можно назвать то, когда ты проиграл раздачу, устроил перестрелку и мне выдался шанс стащить их с отрезанной руки.

Джейкоб лишь неопределенно помахал рукой. Благо, что своей…

— Тем более обидно. Значит, кто-то переплатил за них до тебя.

— Этот кто-то был… а, впрочем, не важно. Тебе все равно ничего не докажешь. Ты ведь свинину на вкус отличаешь, куда уж тут…

Статский задумался над данной логикой и, кажется, слегка в ней увяз.

Они прошли сквозь вращающиеся двери, и вестибюль проглотил спор вместе с уличным шумом. Мрамор под ногами, латунь перил, люстра размером с извозчичью пролетку — все, как и всегда в Новом Городе. Лифтер в ливрее с поклоном отворил решетку кабины, Статский небрежно бросил номер этажа, и лифт, дрогнув, пополз вверх.

Ловсли вновь повел носом, будто принюхиваясь к самой кабине. Лифтер же смотрел строго перед собой, в одну точку на латунной решетке, всем видом демонстрируя, что ничего не слышит.

— Дорогим кабинам, между прочим, тоже полагается пахнуть дороже, — сообщил Степан в пространство. — А пахнет, как в любой высотке. Машинным маслом и чьими-то слишком терпкими духами.

Ардан же изо всех моральных сил старался не показывать, что ему казалось вот-вот и стены сомкнутся вокруг него удушающими объятьями.

— Потому что лифт, Степан, это не часы, — назидательно отозвался Джейкоб. — Этой громыхающей коробке, по сути, все равно, кого возить, богатого или бедного, вверх или вниз. За это я лифты и уважаю.

— И все-таки, — не унимался Ловсли. — если, по-твоему, любой дорогой бренд это обдираловка, то какого рожна ты сам носишь золотые?

Статский помолчал, глядя на ползущие мимо цифры этажей.

— Да демон его знает, — сказал он наконец. — Может, стащил в той же перестрелке. Уже и не вспомню. Ну и выглядят симпатично.

Ловсли хмыкнул, явно удовлетворенный, а Ардан продолжал считать собственные вздохи, концентрируясь лишь на них одних.

Наконец лифт остановился и решетка разъехалась. Перед ними вытянулся устланный ковровой дорожкой коридор с рядом одинаковых дубовых дверей, а по ушам пыльным мешком врезала тишина дорогого дома, где соседи не слышат соседей даже за деньги.

— Тихо тут у них, — заметил Ловсли, оглядывая пустой коридор. — Люблю дорогие дома. В дешевых вечно кто-нибудь орет за стеной, ребенок или пьяный маргинал.

— В дорогих тоже орут, — возразил Статский. — Просто стены толще. За это, кстати, и платят. Не за мрамор в вестибюле, а за то, чтобы никто не услышал, как ты орешь.

— Мрачно ты на вещи смотришь.

— Зато реалистично.

У предпоследней двери Статский остановился и постучал с неким явно легко угадываемым ритмом.

Открыл им третий, с лицом, спрятанным в тени широкополой шляпы. Он молча посторонился, пропустил троицу и так же молча канул куда-то в глубину коридора, только скрипнули петли двери, ведущей на пожарную лестницу. Ардан успел запомнить лишь странный, лавандовый запах и, кажется, немного квадратные уши.

В гостиной же, на дорогом наборном паркете, лежали четверо.

Отец семейства, грузный мужчина лет пятидесяти, с заплывшим до сливовой черноты глазом и бровью, рассеченной до кости, так что из-под запекшейся корки белело. Пальцы его правой руки, стянутой за спиной с левой, торчали под углами, не рассчитанными природой.

Женщина рядом, седеющая, в разорванном по плечу платье, с лицом, распухшим в один сплошной кровоподтек; нижняя губа у нее висела лопнувшим лоскутом, и при каждом вдохе на подбородок стекала розовая, пузырящаяся слюна.

И двое молодых мужчин. Крепких, широкоплечих, сейчас скрученных в неудобные узлы и оттого похожих на выброшенных на берег рыб. У старшего вместо передних зубов темнела рваная дыра, у младшего по голому предплечью, от локтя к запястью, шли ровной строчкой круглые, обугленные по краям отметины. Ардан не сразу понял, а поняв, посмотрел на портсигар в руке Статского…

Все четверо лежали в подсохшей крови, в собственной моче, изможденные до серости, будто их держали так уже сутки. От них тянуло страхом, потом и приторным медным ароматом крови, застоявшейся в теплой комнате.

Женщина, увидев новых людей, зашевелилась и начала быстро, безнадежно шептать. Не слова даже, скорее какие-то обломки слов.

Что-то вроде… «Пожалуйста. Дети. Пожалуйста», но, может быть, так лишь казалось.

Ардан ощутил, как внутри поднимается холодная, тошнотворная оторопь. Четыре сердца колотились вразнобой, все на пределе, а сердце женщины частило так, что, казалось, вот-вот сорвется и замрет. Пальцы сами сжались на чехле посоха, клык прикусил изнутри губу. Он заставил лицо остаться лицом Алвааилила, эльфа-фанатика, для которого корчащиеся на полу — всего лишь отпрыски человеческого рода, и оттого зрелище скорее скучное, может даже немного приятное, чем страшное.