Мошайн был прав. Ардан принял решение еще в тот момент, когда они сюда ехали. Возможно, он даже принял решение в то мгновение, когда они впервые пересеклись на Рынке Заклинаний.

— Я не буду работать на вас, Гранд Магистр. И, вероятнее всего, несмотря на то, что мне действительно понравилось в конторе ан Маниш, я не смогу работать ни на одного другого мага просто потому, что… потому что… — Арди не мог подобрать нужных слов.

— Хотите заниматься тем, чем сами пожелаете, Ард, — подсказал Мошайн. — Это, юноша, и называется амбициями. Что же, не стану вас переубеждать, все равно, зная нашу с вами породу, это невозможно. Должен сказать, что с одной стороны мне немного печально это слышать, но, с другой, я рад, что вы ответили именно так. Полагаю, в противном случае, мне было бы стыдно за вас перед лордом Аверским. Прошу простить, что не провожу вас к выходу. На сегодня запланировано еще несколько встреч, — Мошайн уже в который раз дернул за шнур, и в кабинет вошла его помощница. — Таша, будь любезна, проводи господина Эгобара к выходу. А вы, Ард, пожалуйста, не думайте, что я бросал слова на ветер. Вас ждут трудности, с которыми вы не справитесь. Но не забывайте, что я давал вам право выбора.

Самое удивительное, что господин Мошайн ни разу нигде не соврал и не слукавил. Ард, по большому счету, действительно был ему безразличен. Все произошедшее и сказанное являлось для Гранд Магистра не более чем частью его работы.

— Доброго дня, Гранд Магистр.

— И вам, Ард.

'Дорогой Ард,

пишу тебе из Малой библиотеки, в первом часу ночи и в до жути тесных бальных туфлях. Снять их у меня уже нет ни физических, ни душевных сил, а ответить на твое письмо (дарившее мне весь этот злосчастный вечер силы, чтобы не сбежать) уже нет и терпения, так что туфли подождут. Вечные Ангелы, заверяю тебя, что они жмут не меньше, чем дворцовый этикет.

Начну, пожалуй, с глупости. Причем весьма свежей, буквально возрастом пары часов, так что спешу рассказать сегодня, пока она смешная, а не в будущем, когда меня одолеют стыд и раздумья.

У нас состоялся последний осенний бал. Среди гостей оказался сын генерал-герцога Шанграда (разумеется, не случайно, учитывая, что ему только-только исполнилось семнадцать), и я, признаюсь, впервые увидела человека, на котором мундир сидит так, будто тот шили на статую, а потом по недоразумению надели на живого. Он высок по меркам людей, статен даже на Скальдавинский взгляд, а профиль и вовсе как на монете, которую еще не отчеканили, но уже вовсю обсуждают художественные достоинства.

Клянусь тебе, дорогой друг, что придворные девицы падали в обморок от одного только его томного взгляда. Я даже посчитала. Три обморока, предельно похожих на настоящие и два рассчитанных так, чтобы упасть в правильную сторону, поближе к его мундиру.

Вот только, увы, их ждало полное разочарование. Не уверена, что хоть одна из девушек, в прямом смысле павших под чарами сына генерал-герцога, могла бы составить конкуренцию его собственному даже не самолюбию, а откровенному самолюбованию.

У меня в какой-то момент и вовсе сложилось подозрение, что по вечерам он поет серенады собственному зеркалу, и зеркало, боюсь, отвечает.

Первый свой танец по протоколу подобных мероприятий я была обязана отдать именно ему, с чем и поспешила разобраться. Второй он попросил сам и, ты знаешь, я даже согласилась, но лишь ради любопытства. На третий, разумеется, он рассчитывать не мог, иначе матушка с отцом уже бы послали за генерал-герцогом, чтобы подписать документы о помолвке. Ты же знаешь, что принято думать о трех танцах подряд на подобных балах…

Но даже за эти два танца я узнала больше, чем сама бы того хотела, о его кавалерийском полке (разумеется, парадном, а не «настоящем»), лошадях, стрельбе и его, конечно же, мнении о собственной стрельбе. За все, протяженностью в вечность, девять минут нашего знакомства он потрудился задать мне ровно один вопрос и сам же на него тут же, за что я благодарна, ответил. Так что я решила не мешать столь слаженной беседе.

Извини за помарку, здесь меня пробил крайне зловещий смех!

Когда он вновь вернулся к лошадям, я вежливо поинтересовалась, которая из них самая умная. Знаешь, абсолютно дежурный вопрос, который, обычно, весьма прозрачно намекает, что беседа девушке неинтересна. Но он все равно назвал имя и описал ее достоинства с большим чувством, нежели обсуждал что-либо иное.

Надо добавить, дабы в следующих строках ты, дорогой друг, не счел меня совсем несносной, что на балу также присутствовали его дядя и две сестры в качестве сопровождающих, и, надо признать, я предельно четко поняла, почему он вырос именно таким…

Я с совершенной серьезностью заметила, что рада наконец познакомиться хоть с одним членом его семьи, о котором он отзывается с уважением.

Он не понял.

Я добавила, что буду признательна, если он пришлет мне список своих достоинств в письменном виде, дабы я могла изучить его в удобное время и не отнимать драгоценные минуты его времени.

Он не понял и этого.

Тогда я откланялась, не дожидаясь завершения композиции, что при дворе считается почти скандалом, и умчалась к матушке с лицом, на котором, надеюсь, не было ничего, кроме усталости от духоты, причем в категорически переносном смысле.

А теперь перейду к тому, ради чего я, кажется, и рассказала тебе всю эту нелепую и крайне невежливую с моей стороны историю.

Уже за колонной, танцуя с прелестным компаньоном в лице бокала лимонада, я поняла, что отказала ему вовсе не потому, что он был безмерно скучен. Поверь мне, Арди, уж что я научилась терпеть за минувшие годы, так это скучных кавалеров, число которых, по мере того, как приближается день получения мной документов, растет в геометрической прогрессии.

Нет, в этом душном сыне герцога, чье имя я не удосужилась даже запомнить, было что-то другое. Что-то мне незнакомое. Танцуя с лимонадом, всем видом отваживая прочих искателей своего, как я привыкла говорить, «Имперского счастья», я посмотрела на него через зал; на этот выглаженный мундир и, поверь мне, буквально такой же профиль, и меня не покидало ощущение. Странное и отчасти даже пугающее. Что человек, который со мной танцевал, был слаб. Очень слаб, Ард. Настолько, что…

Не знаю, как подобрать нужные слова, дорогой друг.

Слаб не телом, разумеется. Он, я полагаю, поднял бы меня вместе со стулом и даже не заметил. И не умом даже: он не то чтобы глуп, скорее просто слишком увлечен сам собой и своими достоинствами.

Нет-нет.

Слаб чем-то другим, для чего у меня пока нет названия. Знаешь, как если бы под золотым шитьем не оказалось ничего, что устояло бы, если по-настоящему подуть. Я пробовала подобрать нужные слова, пока планировала написать тебе, но так и не справилась. Самая близкая метафора из тех, что мне удалось подобрать: это было как зрение. Как будто на мгновение я надела очки и увидела что-то, чего никогда прежде не замечала. Но лишь на мгновение.

Мне неловко писать тебе такое. На бумаге это выглядит как высокомерие избалованной девицы, но, молю, поверь, ощущалось совсем иначе. Я вдруг испугалась тогда даже не его, а саму себя. Он, да и многие вокруг, вдруг показались мне такими хрупкими. Такими… ненадежными. Словно стоит мне опереться на них, приложить чуть больше усилия, и они треснут и расколятся на множество частей.

Скажи, Ард, бывало ли с тобой подобное? Если это глупость, скажи прямо, я переживу.

Но довольно о самовлюбленных дворянах.

Весной экзамены в Большой, и я спешу заметить, что готовлюсь к ним совершенно всерьез! Большую часть времени, разумеется, занимают математика, Лей-теория и отработка уже имеющегося арсенала печатей. Помимо Урносова у меня появилось двое репетиторов, свой график, буквально выстраданный от матушки и гувернантки, а еще вот — допуск ночью в Малую библиотеку, из которой я тебе сейчас и пишу.