Три тысячи метров.

Стрелка высотомера, единственного уцелевшего прибора, завалилась назад с такой силой, что, кажется, разбила стеклышко на приборной доске. Его машина, лишившись правого крыла, лихорадочной каруселью вращалась вокруг своей оси, превращая звезды и огни застывшего вдалеке города в бесконечное полотно разноцветья.

Он выскочил из кабины на фюзеляж.

Когти вошли в фанеру носа, задние лапы уперлись в кромку кабины, и он, застыв на падающей машине, на всех четырех, выглядывал в пляске горящих глайдеров и танцующего мироздания, где Кай.

Чужой глайдер из-за взрыва кольца ушел на десяток метров ниже и вращался в иной плоскости, кружась в чернилах ночного неба как суповая тарелка. На каждом обороте вторая кабина оказывалась к Эрти то боком, то спиной. Полотно на крыльях рвалось змеистыми лентами и хлопало крыльями встревоженного ворона.

Эртан, отрываясь от ломающегося фюзеляжа, прыгнул в пустоту.

Он даже не помнил, как полетел. Помнил только, как лапы вошли в чужое крыло, полотно окончательно порвалось, а под ним оказалось дерево, по которому он и побежал. Прямо по вращающейся машине, по стойкам, по расчалкам, которые еще каким-то чудом держались, прямиком к второй кабине, где ремни накрепко сцепили Кай. Мир крутился вокруг него, но он не падал, потому что это была его тропа. Его охотничьи угодья.

Его небо.

Одеяло уже давно сорвало напрочь, так что Кай в открытую боролась с ремнями, но проигрывала.

Эрти рванул те когтями. Обе лямки поддались едва ли не проще мокрой бумаги и разом лопнули. За спинкой сиденья торчал рычаг выталкивателя, за который он, возвращая лапу облик руки, тут же дернул.

Раздался щелчок.

Пружина сработала, а вот сам Лей-механизм нет. Сиденье дернулось на палец вверх и заклинило. Может от удара, или от крена, но скорее всего из-за того, что поганая поделка была собрана в не менее поганой Фатии!

Кай смотрела на него.

В морду то ли уже не человека, то ли еще не зверя. Вглядывалась в глаза, которые, посреди шкуры и клыков, по прежнему оставались его собственными.

Она не закричала. Вообще не издала ни звука, только смотрела в глаза, будто уже смирившись с тем, какая участь их ждала через несколько секунд.

— Не бойся, — произнес он рычащим, почти чужим голосом. — Все будет в порядке.

Эртан сгреб ее в лапы, оттолкнулся от разваливающегося фюзеляжа, и они вдвоем полетели в объятья холодной, осенней ночи. Отдельно от машин, прочь от обломков, полотна, и стремительно уменьшающихся звезд, которые словно с легкой тоской и обидой прощались с юношей, который так и не смог до них дотянуться.

Кай ткнулась лицом ему в шкуру на груди:

— Прости, Эрти! — доносилось сквозь вой ветра в ушах и стук их сердец. — Прости!

За что, Кай не сказала. Да Эрт и не спрашивал. Какая разница. Его друг попал в беду, и этого было достаточно, чтобы он сделал все то, что сделал.

Эртан не знал своего отца, Гектора, но верил, что тот бы им гордился. Он не струсил. Не дал слабины. Он сделал то, что должен был, и произошло то, что должно было произойти.

Эрт смотрел вниз, в приближающуюся к нему темноту, где должны были быть горы. Горы, в которых он никогда прежде не бывал. Только видел с подножья, размышляя о том, как бы могла сложиться их жизнь, если бы… если бы не…

'— Арди.

— Да?

…

— Я знаю, что папа это не мой настоящий отец… Но я не знаю никакого другого папы кроме этого и…

— Его звали Гектор… Гектор Эгобар, Егерь Императорской Армии.

…

— А каким был дух отца?

— Снежным барсом… так что, когда вырастешь и если будешь себя хорошо вести и прилежно учиться, я отведу тебя в настоящую Алькаду.

— Настоящую Алькаду?

…

— Обещаешь?

— Обещаю.'

— Кажется, — прошептал Эртан уже своим настоящим голосом. — я все-таки не увижу Алькаду.

Кай сжала его сильнее. Их полету, каким бы прекрасным тот ни казался в этот миг абсолютной свободы, не суждено было повториться. Но Эртан искренне ни о чем не жалел. Он никого не предал. И, в первую очередь, не предал самого себя.

Внезапно воздух, как бы это ни звучало, перестал быть воздухом.

Эрту показалось, что он оказался на поляне.

Заснеженная, застывшая в горах, спрятанная в кольце темных елей и укутанная в такой яркий и такой родной лунный свет. А там, на излучине реки, где вода делала петлю и уходила под лед, занимая широкий холм, стоял старый, трехэтажный дом. Достаточно большой, чтобы вместить под своими сенями четыре поколения одной семьи.

Но давно уже покосились его прохудившиеся и поросшие мхом крыши, на многочисленных верандах не звучали ни смех, ни песни — только приютились ощерившиеся сломанными досками ящики, разбитая мебель и прочий хлам. Из двух дымоходов — один обвалился, а второй уже и забыл, когда последний раз чадил.

Все окна, выше второго этажа, давно накрепко заколотили и занавесили циновками, проглядывающимися сквозь прорехи в ветхой древесине.

Причал около реки безнадежно сломан — большую его часть унесло течением внутрь горной цепи, а то, что осталось, когда-то использовалось в качестве мостков для стирки, а теперь и вовсе укрылось покровом мха и тины.

Эртан никогда здесь не бывал, но почему-то знал, что его тут ждут. Очень ждут. И очень просят не торопиться.

Ветер пришел с гор.

Эртан почувствовал его прежде, чем тот растрепал то ли волосы, то ли шерсть на его голове. Он пах… штормом и грозой. Так пахло от Рагрэра или Эргара, когда тот сидел рядом на капонире. Так пахла отцовская куртка в Эвергейле, единственная не убранная мамой в сундук вещь Гектора, в которую Эрти, когда был маленьким, всякий раз закутывался, если не мог заснуть.

Тогда он правда еще не знал, кому именно она принадлежала.

Ветер ударил в лицо.

Не в видении, принесшем облик дома на излучине горной реки. Здесь. В трех тысячах метров над Дельпасским южным лесом, где последние дни миром правил безмятежный штиль, воздух вдруг вздрогнул. С севера, с высоты Алькадских гор, белой полоской рассекших горизонт, пришел ночной ветер, принесший с собой эхо далекого шторма.

Эртан видел в отражении взгляда Кай, как его тело увеличивалось в размерах. Он и раньше был немаленьким, но в данный момент, покрытый шерстью, он вдруг вымахал под три метра, а шириной стал такой, что кроме Кай на его груди, наверное, еще бы и Даги поместился.

На мгновение он превратился в того человека-барса, которого порой видел в рисунках учебника истории, посвященного истории Алькады, в разделе о наскальной живописи.

Он обнял Кай, крепко прижал к себе и развернулся спиной вниз, так, чтобы девушка оказалась сверху.

Последнее, что Эрти увидел, была вода. Черная и гладкая, без единой волны, лишь с застывшей луной посередине. Луной, вдоль которой, как ему показалось, бежал снежный горный барс, чем-то похожий на Рагрэра-Эргара, но им не являвшийся. Кто-то очень родной и столь же могучий.

Кто-то, кто очень просил его не торопиться.

Первое, что он увидел, когда очнулся, были руки. Причем его собственные. Они лежали на одеяле поверх груди. Кто-то размотал с них бинты, так что запястья и предплечья оказались оголены.

Эртан встрепенулся и попытался к ним прикоснуться, но застыл в нерешительности.

Поверх его кожи шел темный узор рисунков.

Темные, будто вбитые под кожу, а не нарисованные краской сверху. Вот барс в прыжке, на правом предплечье, от кисти к локтю. А на левом тот же барс, только застывший на скале. Ниже, к запястью, еще один барс, жадно рвущий оленя, а следом за ним цепочка следов по снегу, обвивающая руку кольцом.

Эрти опомнился и потрогал татуировки пальцем. Те не стерлись и не болели, хотя еще вчера их не было.

Если, конечно, вчера было… вчера.

— Не трогай. Просто на всякий случай.