— Что именно, детеныш?
— У меня никогда ничего так быстро не заживало.
Кот какое-то время молчал.
— Близится час, когда ты перестанешь быть детенышем, — сказал он наконец. — Скоро мы узнаем, сможешь ли стать самостоятельным охотником и будешь ли прокладывать свои тропы сам. Ты растешь, детеныш. Наше время с тобой подходит к концу… Скоро Спящие Духи приведут тебя к испытанию. Я не знаю, какому, потому что твоими тропами не ходил прежде никто из стай, кроме тебя. Так что скажу лишь одно. Когда это случится, когда настанет час испытания, ничего не бойся, мой ученик. Помни, что ты сын Вождя, помни, что ты был рожден в ночь крови и битвы. Твой дух пропитан эхом Великих Песен, и в этом мире нет ничего, на что ты бы не был способен. Таков путь.
Эрти посмотрел на пушистого кота, любовавшегося звездами… или не совсем ими.
— Какого вождя?
Кот зевнул.
— Рагрэр. Какого вождя? Каких Великих Песен? Что ты несешь? — нахмурился Эрти. — Ты опять за свое, да? Как тогда, на крыше, летом. «Брат мой», «спутница». И всякая такая муть. И что еще за испытание?
— Я уже сказал, что не знаю. Твоя тропа нова для меня. Ее вообще не должно было существовать. Но она существует… Я не знаю, какое теперь тебя ждет испытание. Лишь Спящим Духам и Волчице ведомо такое.
— Теперь? — ухватился Эрти за оговорку. — А раньше какое было?
— Ты должен был бы победить меня в честной схватке, детеныш.
— Тебя? — удивился Эрти. — Но ты кот! Тебя вообще-то пнуть можно!
— Попробуй, детеныш.
Эрти не стал рисковать. Чутье подсказывало ему, что это было бы ошибкой. Странный кот…
Рагрэр зевнул, показав три клыка, и ненадолго прижался лбом к предплечью Эрти.
— Иди спать, ученик, тебе теперь предстоит длинный путь, — сказал кот и одним движением стек с капонира в снег. — Однажды мы встретимся вновь, Эрт, сын Гектора и Шайи. Раньше ты бы стал великим охотником, может величайшим из всех, и прославил бы наши стаи, а теперь… Теперь мы встретимся. Однажды… Все вместе. И там, где мы увидимся, мы будем братьями.
— Что? Откуда ты…
Но его уже не было. Ни следов, ни тени. Только дирижабль над полем с красным огоньком и ветер, принесший последний отголосок слов учителя:
— Ты и я, — произнесенные на том же языке, на котором умел говорить Арди.
На языке их отца.
Эрти вернулся к казарме через все тот же пролом за прачечной, обогнул корпус со стороны двора и остановился так резко, что под пяткой едва предательски не хрустнула щепа от досок бесконечной стройки все разрастающейся Академии.
У окна душевой, как назло, обнаружился Дазанский. Причем с фонарем. В шинели поверх исподнего, с папиросой в углу рта, он смотрел ровно на то окно, через которое Эрти собирался лезть.
Щеколда была отодвинута, так что створка немного приоткрылась. Староста, судя по всему, вышел покурить, увидел незапертое окно и решил подождать, кто из него вылезет. Ну или наоборот — кто полезет внутрь.
Дазанский, конечно, был неприятным типом, но не совсем уж идиотом.
Эртан остановился в десяти шагах. Он настолько задумался о словах Учителя, что полностью заблудился в собственных мыслях. Вот тебе и «великий охотник». Он попался какому-то Дазанскому просто потому, что сам же и сглупил.
— Эгобар, — с хищным удовольствием протянул Дазанский. — Три часа ночи.
— Ты удивительно наблюдателен, Дазанский. Не думал попробовать перевестись в академию военных дознавателей?
— Куда ходил, Эгобар? — игнорируя колкость, вопросом на вопрос ответил староста.
Надо было, наверное, соврать про живот, бессонницу, ну или, на худой конец, да про что угодно. Но Эрти, как обычно, вместо того чтобы поступить как следовало, сунул руку в карман кителя и нащупал там пачку Дугбаговых папирос. Даги часто отдавал их ему на хранение, потому как у самого карманы фартука часто пребывали в плену масла, а курить промасленные папиросы такое себе удовольствие.
— Курить ходил, господин староста, — Эрт вытащил пачку и наглядно продемонстрировал. — Приспичило, аж сил нет. Ну и не в бараке же. Хочешь, поделюсь?
Дазанский посмотрел на пачку. Потом на Эрти. Потом на собственную папиросу в углу рта, докуренную уже почти до самых губ, и Эртан заметил, как у старосты дернулся кадык.
В конечном счете, несмотря на гордое звание «старосты», Дазанский не являлся офицером, так что запрет распространялся и на него самого.
— Ну давай.
Эрти действительно поделился. Перед Даги потом компенсирует. Дазанский вытянул одну, прикурил от своего окурка, а собственную пачку, не глядя, убрал в карман шинели.
— Я должен написать рапорт, — резонно отметил он.
— Ага, — кивнул Эрти. — И там мелкой припиской сразу добавь, пожалуйста, что сам же здесь и курил. Потому что, можешь не сомневаться, я тебя сдам.
— А как же бандитское правило не жаловаться?
— Только не говори, что веришь во все эти романтические сказки про бандитов, — скривился Эрти. — Потому что спешу тебя расстроить — все это полная чушь.
— Говорит бандит.
— Я не бандит, — возмутился Эртан. — Мы просто… немного помогали нашим друзьям с работой. И, точно так же, не давали их в обиду, если кто-то пытался оспорить данный факт.
Дазанский снова посмотрел на него и немного помолчал.
— Отлучка из расположения после отбоя, — он выдохнул облачко дыма и снова затянулся. — Это два наряда вне очереди минимум. А учитывая твою репутацию, переросток, тебя на сутки на гауптвахту отправят. Как минимум.
— Как минимум, — согласился Эрт.
Староста затянулся, выдохнул дым в неподвижный воздух и долго смотрел, как тот вытягивается пушистым столбом.
— Иди спать, Эгобар. И окно за собой закрыть не забудь. А то сквозняк.
Уже в койке, глядя в потолок, Эртан думал не о старосте.
Если честно, то он вообще не понимал, о чем именно размышлял в тот момент. Наверное, о словах Рагрэра. А может о том, что ему, почему-то, казалось, что они уже больше никогда не увидятся. Но в то же время он точно знал, что, все же, встретятся. Что Рагрэр не соврал. Учитель вообще никогда не врал.
Странное чувство.
Дурацкое какое-то.
Папирос вот тоже было жалко. Даги утром будет ругаться. Впрочем, Даги ругался бы в любом случае, так что Эртан повернулся на бок и заснул.
Третий день прошел на удивление тихо. Четвертый тоже, если не считать Гардовского, принесшего Дугбагу новые щупы с таким выражением, будто сдавал почетное оружие; и Дугбага, принявшего их на манер командира, принимающего капитуляцию. Покурить в одиночку Эрти за всю неделю так и не выбрался. То наряды, на которые он и без усилий Дазанского попадал, дурацкая и бесполезная «качалка», лекции по навигации, дающиеся ему далеко не без труда. Единственной радостью оставалась баня, ждавшая их к пятому дню.
Банный день всегда устраивался на пятый день. Аккурат перед роспуском вся рота ровным строем шла в душевую, с полотенцами на шеях. Преисполненные радости, они спешили смыть с себя усталость, запах стали и мазута, и на выходные отправиться к родным в город, оставив занятия и бараки позади.
Душевая, к слову, занимала добрую половину первого этажа. По большому счету она представляла собой длинный ряд чугунных раковин под окнами, а за деревянной перегородкой непосредственно само общее пространство на двадцать рожков, из которых горячая вода шла с весьма каверзными перебоями, а вот холодная, не в пример сестре, с категорически лишним энтузиазмом.
И если для всех данный момент представлял собой что-то вожделенное, то для Эрта с Дугбагом еще и был совмещен с некоторым риском…
Риском по имени…
Кай всегда тянула до последнего. Она заходила в помещение вместе с ротой, после чего долго чистила зубы у крайней раковины; затем так же долго стирала носки, а непосредственно в душевую отправлялась, когда там уже никого, кроме пара, не оставалось.
Эрт же с другом оставались настороже, готовые найти тысячу отговорок, чтобы отвадить того, кто решит посетить душ в неподходящий момент.
