— И что же теперь, нам государю писать? — спросил отец.

— Не рекомендую, — Данилевский покачал головой. — Канцелярия Его Величества рассматривает обращения месяцами. Слишком много просителей, слишком мало времени. Мы скорее получим ответ от Дворянского собрания, чем из Зимнего.

— Великий князь? — предложил Василий, глядя на меня.

Я покачал головой.

Алексей Николаевич уже оказал мне великую милость — разрешение на досрочный экзамен. Являться к нему с очередной просьбой, не сдав ещё экзамена, — дурной тон. Великий князь дал мне шанс. Пока я этот шанс не реализовал — просить о новых одолжениях было бы… наглостью. А наглость — не лучшая стратегия в отношениях с императорской фамилией.

— Нет, — сказал я. — Великий князь так сделал для нас больше, чем мог.

— Тогда кто? — спросил отец.

— Графиня Шувалова, — ответил я без колебаний.

Данилевский чуть улыбнулся — одобрительно, как учитель, чей ученик дал правильный ответ.

— Наталья Романовна Шувалова, — повторил он. — Прекрасный выбор. Род Шуваловых — в первой части родословной книги, древнее дворянство. Графиня — родственница Эдуарда фон Майделя и прекрасно знает его отца. У неё есть выходы к нужным людям в Дворянском собрании, и она умеет действовать быстро. И, что немаловажно, она — ваш давний заказчик и покровитель.

— Я свяжусь с ней завтра, — кивнул я.

— Сегодня, — поправил Данилевский. — Каждый день промедления — день, который барон использует для укрепления своих позиций. Не давайте ему время, Александр Васильевич.

Адвокат был прав. Время — единственный ресурс, который нельзя восполнить. Ни деньгами, ни связями, ни орденами.

Данилевский ушёл, оставив копии документов. Я достал телефон и набрал знакомый номер.

— Дворец графини Шуваловой, — ответил знакомый голос Дуняши. — Слушаю вас.

— Добрый вечер. Александр Фаберже беспокоит. Могу ли я переговорить с её сиятельством? Дело срочное.

— Минуту, Александр Васильевич.

Через тридцать секунд в трубке раздался голос — резкий, бодрый, совершенно не старческий, несмотря на восемьдесят с лишним лет:

— Александр Васильевич! Какой приятный сюрприз. Надеюсь, вы звоните не для того, чтобы сообщить, что на Урале закончились изумруды?

— Это нам пока не грозит, ваше сиятельство. Я звоню по другому поводу. К сожалению, не столь приятному.

— Неприятности? — голос графини стал острее. — Рассказывайте. Я люблю чужие неприятности — они делают собственную жизнь интереснее.

Я коротко изложил ситуацию.

— Антон! — графиня фыркнула с такой силой, что, казалось, телефон вздрогнул. — Конечно, Антон. Кто же ещё! Этот человек — ходячее воплощение мелкой мстительности. Знаете, Александр Васильевич, я помню его ещё молодым офицерчиком. Уже тогда он был злопамятен и мелочен, как лавочник. Мой муж — покойный граф — говорил: «Антон Майдель обижается, как купец, а мстит, как дворянин: медленно, дорого и бессмысленно».

— Вы можете помочь, ваше сиятельство?

— Могу. И помогу. Более того — с удовольствием. — Графиня хмыкнула. — Председатель комиссии Дворянского собрания — Пётр Аркадьевич Строганов. Мы с ним знакомы… давно. Очень давно. Он был другом моего мужа — они вместе учились в Пажеском корпусе. Я позвоню ему завтра утром. Не просить — а сообщить, что возражение барона Майделя есть не что иное, как личная месть, не имеющая отношения к заслугам вашей семьи. Строганов — человек порядочный. Он не станет задерживать дело из-за капризов обиженного барона.

— Благодарю, ваше сиятельство.

— Не благодарите, пока результата нет. И, Александр Васильевич…

— Да, ваше сиятельство?

— Передайте отцу мои поздравления с орденом. Заслуженно. И скажите ему, что я намерена заказать у Дома Фаберже новый дамский комплект.

— Непременно передам, ваше сиятельство.

— Вот и славно. Спокойной ночи, молодой человек. И не переживайте из-за Антона Яковлевича. Я с ним разберусь.

Трубка щёлкнула. Графиня положила её с той же решительностью, с которой, вероятно, командовала прислугой, управляла имениями и приводила в трепет всех баронов на свете.

Утро следующего дня я уже был в тренировочном зале Барсукова.

Пятнадцать полноценных тренировок, литры пота, тонны упорства. И — видимый результат.

— Четыре стихии. Удержание на максимум, — скомандовал Барсуков, как обычно, без предисловий.

Я собрал конструкцию. Секунда. Пять. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать пять…

На двадцать шестой я почувствовал знакомое натяжение — вода начинала подтекать. Но вместо того, чтобы отпустить, я сжал контроль. Перераспределил давление. Компенсировал слабое место воздушным потоком — трюк, который придумал сам, на одной из вечерних тренировок. Вода стабилизировалась.

Тридцать пять…

Я отпустил конструкцию на сороковой секунде — контролируемо, чисто. Барсуков посмотрел на секундомер, потом на меня и кивнул с лёгким, едва заметным наклоном головы, который в исполнении Барсукова был эквивалентом стоячей овации.

— Сорок секунд, — произнёс он. — Стабильная четырёхслойная конструкция. С компенсацией через воздух — умно.

— Спасибо, Фёдор Владимирович.

— Благодарить будете, когда сдадите экзамен. Если темп сохранится — шанс у вас есть. Хороший шанс, но не стопроцентный. Экзамен — это не тренировочный зал. Там будет давление. Не моё — чужое. Пять пар глаз, каждая из которых ищет слабое место. И они его найдут. Ваша задача — чтобы это слабое место было недостаточно слабым для провала.

— Понял.

— Ещё три подхода.

Мы продолжили. Второй подход — тридцать восемь секунд. Третий — тридцать шесть: сказывалась усталость. Четвёртый…

На четвёртом подходе я собрал конструкцию, удержал тридцать секунд, но на тридцать первой что-то изменилось. Не в стихиях — во мне.

Резкая, острая боль вспыхнула в переносице, как будто кто-то ткнул промеж глаз раскалённой иглой. Мир перед глазами качнулся — влево, вправо, как палуба корабля в шторм. Я моргнул — и увидел красное. Красные капли на белых плитах пола.

Кровь хлестала из носа. Не капала, а именно хлестала потоком, как будто внутри прорвало плотину.

Конструкция рухнула — разом, неконтролируемо. Камни посыпались, огонь погас, вода растеклась, воздух рассеялся. Я покачнулся, но Барсуков мгновенно оказался рядом. Подхватил за плечо, усадил на скамейку, сунул мне под нос полотенце.

— Голову прямо. Дышите ртом.

Я прижал полотенце к лицу. Белая ткань мгновенно стала красной. Голова кружилась — не сильно, но ощутимо, как после трёх бокалов шампанского на пустой желудок. Перед глазами плыли чёрные точки.

Барсуков присел передо мной. Взял за запястье — проверял пульс. Лицо — напряжённое, сосредоточенное. Ни паники, ни суеты — военная выучка.

— Пульс учащённый, но ровный, — констатировал он. — Давление, скорее всего, подскочило. Кровотечение из носа — классический признак критической перегрузки стихийных каналов. Когда началось головокружение?

— На тридцать первой секунде, — ответил я через полотенце. Голос звучал гнусаво.

Барсуков нахмурился.

— Александр Васильевич, это первый сигнал. Тело просит вас остановиться. Энергетические каналы вышли на предел нагрузки. Ещё немного — и начнётся микроповреждение стенок каналов. А за микроповреждениями — каскадное разрушение. А за ним…

— Стихийное выгорание, — закончил я.

— Не обязательно. Но риск повышается. — Барсуков встал и посмотрел на меня сверху вниз — тем взглядом, который я видел у врачей, когда пациент пытается встать с постели раньше времени. — Тренировка окончена. Сегодня, завтра и послезавтра — полный отдых. Никаких стихий. Вообще никаких, включая зажигание свечей и создание лёгкого ветерка. Три дня абсолютного покоя.

— Фёдор Владимирович, у меня экзамен через…

— Через двенадцать дней. Я умею считать. И именно поэтому приказываю вам отдыхать. — Голос Барсукова стал жёстче. — Три дня отдыха сейчас — и вы восстановитесь. Продолжите тренироваться с кровотечением — и через неделю окажетесь в больнице, а об экзамене придётся забыть. И разрешение великого князя будет потрачено впустую. А я буду объяснять Алексею Николаевичу, почему допустил это.