Рябинин изучал документы с тщательностью ювелира и придирчивостью графолога. Данилевский сидел напротив с невозмутимостью сфинкса — он готовил эти документы лично и знал, что придраться не к чему.

— Документы в полном порядке, — наконец, произнёс Рябинин, аккуратно складывая бумаги в стопку. — Грамота подлинная. Метрики — в порядке. Основание для внесения рода Фаберже в шестую часть родословной книги Санкт-Петербургской губернии — орден Святой Анны первой степени, жалованный лично Его Императорским Величеством…

— Каковы сроки рассмотрения? — спросил Данилевский.

— По регламенту — до трёх месяцев. Однако… — Рябинин замялся. Его пальцы, лежавшие на стопке документов, чуть дрогнули. Жест мелкий, но красноречивый: чиновник готовился сообщить нечто неприятное. — Однако я обязан вас предупредить. По вашему делу имеется возражение.

Мы с отцом удивлённо переглянулись.

— Возражение? — переспросил Данилевский.

— Одно из депутатских прошений оспаривает основания для внесения рода Фаберже в родословную книгу, — Рябинин говорил осторожно, подбирая слова. — Формулировка: «недостаточная проверка подлинности заслуг, послуживших основанием для награждения».

Я почувствовал, как отец рядом со мной напрягся. Не вздрогнул, не выдал себя — просто стал жёстче, как металл, который закаливают в холодной воде.

— Кто подал возражение? — спросил я.

Рябинин поднял на меня глаза — и я увидел в них то, что видел у чиновников, зажатых между долгом и страхом: желание помочь и невозможность это сделать.

— Прошу прощения, Александр Васильевич, но я не имею права разглашать данную информацию. Таков регламент. Возражающая сторона имеет право на анонимность до момента официального рассмотрения.

— Анонимность? — Данилевский приподнял бровь. — Депутатское прошение может быть анонимным?

— Не анонимным — конфиденциальным, — уточнил Рябинин. — Имя заявителя известно комиссии, но не сообщается стороне, против которой подано возражение. Во избежание конфликтов, сами понимаете…

Во избежание конфликтов. Замечательная формулировка. Как будто конфликт не начался в тот момент, когда кто-то решил оспорить орден, жалованный лично государем.

— Возражение не блокирует процедуру, — поспешил успокоить Рябинин. — Но обязывает комиссию провести расширенную проверку. Это может увеличить срок рассмотрения. Вместо трёх месяцев — до шести. В некоторых случаях — до восьми.

Восемь месяцев вместо трёх. Кто-то хотел не остановить нас — а задержать. Набросать палок в колёса, которые только начали крутиться.

— Хочу заверить вас, — Рябинин понизил голос, — что орден Святой Анны первой степени, пожалованный лично государем, является одним из сильнейших оснований для внесения в родословную книгу. Комиссия будет объективна. Возражение будет рассмотрено, и… — он позволил себе полуулыбку, — я бы не стал излишне беспокоиться. Оснований для отказа я не вижу.

Утешение слабое, но хотя бы честное. Рябинин был из тех чиновников, которые не лгут — но и не говорят всей правды.

Мы поблагодарили его, получили расписку о принятии документов и вышли из кабинета.

На улице было солнечно и тепло — июньский Петербург не разделял наших тревог. Трамваи звенели, прохожие спешили по делам, цветочница на углу зазывала покупателей. Мы остановились у машины. Штиль ждал — как всегда, невозмутимый, с газетой, которую он, как всегда, не читал.

— Кто посмел? — спросил отец.

— Вопрос правильный, — кивнул я. — Кто в Петербурге настолько ненавидит нашу семью, чтобы оспаривать орден, пожалованный государем?

Данилевский крепче перехватил портфель.

— Я наведу справки. У меня есть контакты в канцелярии Дворянского собрания.

— Сколько это займёт времени? — спросил я.

Адвокат слегка улыбнулся.

— Два-три дня. Может быть, быстрее. Имя заявителя — не государственная тайна. Это внутренний документ Собрания, и доступ к нему имеют все члены комиссии. А члены комиссии — люди, и у людей бывают знакомые.

— Действуйте, — сказал я. — Чем скорее мы узнаем, кто за этим стоит, тем скорее сможем принять меры.

Данилевский кивнул, сел в свой автомобиль и уехал. Мы с отцом остались у машины.

Василий молчал. Смотрел на здание Дворянского собрания — на белые колонны, на каменных львов, на герб на фронтоне. Лицо его было неподвижным, как маска. Но я видел: костяшки пальцев побелели. Знакомый жест — сжатые кулаки. Контролируемая ярость мастера, который привык держать себя в руках.

— Отец, — сказал я тихо. — Мы справимся. Как всегда справлялись раньше.

Василий посмотрел на меня. Потом медленно разжал кулаки.

— Знаю, — ответил он. — Просто… я устал. Устал от того, что каждый наш шаг вперёд кто-то пытается превратить в два шага назад.

— Это Петербург, — напомнил я. — Здесь так было всегда. И полтора века назад — тоже.

Отец чуть усмехнулся. Он не знал, насколько буквально я это говорил. Но усмешка была — и это уже было хорошо.

Данилевский появился у нас вечером следующего дня.

Мы собрались в кабинете — я, отец, Данилевский. Лену я не стал звать: она в последнее время и так взвалила на себя слишком много, и новость о палках в колёса дворянства могла стать последней каплей. Сестрица заслуживала хотя бы несколько спокойных вечеров.

— Барон Антон Яковлевич фон Майдель, — произнёс Данилевский, раскрывая портфель и доставая бумаги. — Полагаю, это имя вам хорошо известно. Именно он подал возражение в комиссию три дня назад — то есть на следующий день после публикации списка награждённых в «Правительственном вестнике».

Я кивнул. Ожидаемо.

Барон Антон Яковлевич фон Майдель. Отец Эдуарда. Человек, который предлагал мне десять тысяч рублей за спасение жизни его сына и был оскорблён отказом.

Человек, получивший ожоги на лице из-за бракованных артефактов — и до сих пор считавший, что виноваты Фаберже, хотя наша невиновность была доказана судом.

Человек, чей сын проиграл мне дуэль.

Человек, чья мечта о помолвке Эдуарда с Аллой Самойловой разваливалась — и который, возможно, подозревал, что я имею к этому отношение.

Короче говоря — человек, у которого хватало мотивов, чтобы ненавидеть Фаберже так, как ювелир ненавидит зазубренный штихель.

— Формальное основание возражения? — спросил отец.

— «Недостаточная проверка подлинности заслуг, послуживших основанием для награждения орденом Святой Анны первой степени», — процитировал Данилевский. — Барон утверждает, что победа на Императорском конкурсе не может считаться достаточным основанием для столь высокой награды. Ссылается на прецедент тысяча восемьсот девяносто второго года, когда орден был отозван у купца Зубатова после выяснения, что его заслуги были преувеличены.

— Зубатов тогда подделал документы, — я покачал головой. — Мы — победили на конкурсе при единогласном решении комиссии в присутствии двухсот человек. Это не одно и то же. Кроме того, орден нам пожалован личным решением императора.

— Разумеется, — Данилевский поправил очки. — Возражение барона не имеет юридической силы в строгом смысле. Орден пожалован лично государем, и оспаривать решение монарха — дело рискованное даже для дворянина. Но…

— Но оно может затянуть процесс, — закончил я.

— Именно. Комиссия обязана рассмотреть возражение, провести проверку, запросить дополнительные документы… Всё это — время. И барон это прекрасно знает. Ему не нужна победа — ему нужна задержка. Иными словами, он просто треплет вам нервы.

— И зачем ему это? — вздохнул отец, хотя прекрасно всё понимал.

— Месть, — ответил я. — Он понимает, что возражение не остановит наше дворянство. Но он может испортить нам праздник. Показать, что даже с орденом на груди мы для него — выскочки.

Данилевский перебирал бумаги. Отец смотрел в стену — туда, где висела старинная фотография мастерской.

— Стратегия противодействия, — сказал Данилевский, и его голос приобрёл тот деловой тон, который я больше всего ценил в нашем адвокате. — Возражение барона — бумажный тигр. Нам нужно ускорить процесс рассмотрения. Для этого необходима поддержка влиятельного дворянина, который мог бы замолвить слово перед комиссией. Не давить — именно замолвить. Показать, что род Фаберже имеет покровителей, и что возражение барона — личная вендетта, а не обоснованная претензия.