Майло под руки со своими дамами (невестки с внуками остались у дома) возвращался домой, когда Таби охнула и согнулась, схватившись за живот. В свете фонаря было видно, что под ней натекла лужа.
— Ох, Мали, — испуганно сказала жена. — Кажется, я рожаю…
Тандаджи отмер и повернулся к матушке.
— Мама, иди поскорее к охраннику у ворот, — приказал он, — скажи ему код «красный». Он знает, что делать.
Почтенная Вести Тандаджи была дамой, прямо сказать, на все имеющей свое мнение, но тут она как хороший солдат подхватила подол тсари и быстро-быстро направилась к дому. До него оставалось около полукилометра.
— Таби, радость моя, — очень нежно сказал Тандаджи, поддерживая жену за руку, — а мы с тобой сейчас медленно-медленно пойдем к дому. Не нервничай, сейчас к нам приедет скорая и тебя отвезут в роддом.
Жена, растерянно придерживающая живот, послушно направилась за ним. Минуты через три она снова со стоном согнулась и уперлась руками в колени, продыхивая схватку, которая, как показалось Тандаджи, длилась вечность. Он стоял, поддерживая ее под грудью обеими руками.
— Майло, — прошептала жена, когда отпустило, — слишком часто идут схватки, так не должно быть.
Ее глаза тревожно блестели в свете фонарей, лицо покрылось испариной.
— Пойдем, пойдем, — тихо и настойчиво потянул ее к дому Тандаджи. — Все будет хорошо, Таби, все будет хорошо. Нам совсем немного осталось…
На самом деле до дома было минут десять, но шла Таби медленно, грузно, прислушиваясь к себе. Схватки учащались и становились все длиннее… жена впадала в какое-то трансовое состояние.
— Это ж вот почему у меня с обеда спина ныла, — шептала она, — а я, глупая, глупая, не поняла, что это схватки, а так бывает, мне акушерка говорила. Мали, я боюсь, ох, бою-ю-ю-юсь…
Ее снова накрыла схватка, и она задышала мелко-мелко, как собака, замычала сквозь зубы. Кожа ее была ужасно горячей.
Майло тоже боялся, но этого ни в коем случае нельзя было показывать жене. И он поддерживал ее, и бормотал: «Сейчас все пройдет, сейчас, дыши, Таби, дыши» и тянул ее в промежутках к дому.
До дома оставалось шагов пятьдесят, когда Таби с ужасом вцепилась Тандаджи в руку. Волоски, выпавшие из ее косы, липли к лицу, она была бледной.
— Майло, все, не могу… головка подпирает, я чувствую. Нельзя идти, я боюсь, нельзя… можно навредить, надо лечь… что же так быстро, а? Что так быстро?
— Таби, потерпи до дому, пожалуйста, — попросил он, заставляя ее сделать шаг, второй… — Потерпи, немножко осталось…
— Майло Тандаджи, — неожиданно железным голосом рявкнула жена, — какое потерпи! Сделай что-нибудь прямо сейчас, иначе я рожу твоего ребенка стоя, прямо на асфальт!
Тандаджи, чувствуя, как подкатывает паника и влажнеют руки, огляделся и потянул жену к ближайшей скамейке. Так, спокойно, спокойно, он же проходил обучение с младшим составом… много лет назад, там было, как принимать роды, вспоминай, на память никогда не жаловался… и где же чертовы врачи, где скорая, где этот виталист, который уже должен быть здесь? И почему в доме до сих пор нет стационарного телепорта, когда он может понадобиться?
— Я тут не лягу, слишком узко, — прошептала жена.
— Ляжешь, цветок мой, — как можно спокойнее сказал Тандаджи, снимая с себя футболку и расстилая ее на скамейку. — Ногу на спинку положишь, а вторую на меня поставишь и будет хорошо. Давай тсари тоже снимем, тоже постелим, хорошо? Давай, давай, моя радость, вот так… а сейчас и врачи подойдут, я уверен…
— Ох, — жена, едва успев снять тсари и белье, снова схватилась за живот, и Майло поспешно постелил его выше, уложил Таби, встал на колени у скамейки, поставил ее ступню себе на плечо и велел:
— Дыши, Таби, ты же помнишь, как дышать? Дыши!
Но вместо того, чтобы дышать, жена закричала болезненно и звонко, ступня ее вдавилась в ключицу Тандаджи так, что он чуть не свалился, а руками она вцепилась в спинку и ладонь мужа.
И тут-то Майло, который провел множество операций в качестве агента, бежал из родного Тидусса, спасаясь от убийц, переносил пытки и ранения, пробрало по-настоящему. До вставших на затылке волос и занывших мышц.
Он оглянулся на двери визиотелепорта, но никто не спешил от них к скамье, и Майло, стиснув зубы, мысленно обозвал себя тупым яком за то, что не сделал в доме постоянное дежурство бригады врачей. Но кто же мог даже подумать, что будет такое: Таби оба раза дохаживала до срока и спокойно с первыми схватками уезжала в роддом. И рожала долго, без эксцессов.
— Хорошо, хорошо, Таби, все хорошо, — бормотал он, сжимая ее ладонь: жена чуть не переломала ему пальцы, но что была эта боль по сравнению с той, что испытывала она. В свете фонаря ему все казалось, что она ужасно бледная. — Сейчас к нам прибегут врачи, а ты пока поработаешь, немножко нужно поработать, да? Давай, моя хорошая.
Она снова закричала, долго, тяжело, сжимаясь, напрягаясь, и крик ее перешел в стон, а затем — в тяжелое, надсадное дыхание. Сильно запахло кровью — кровь шла из жены, а Майло понятия не имел, нормально ли это. От ощущения бессилия его мутило — но он держал голос ровным, ласковым, уверенным, и все говорил, что все идет хорошо, что Таби справится, что она молодец и он так ее любит.
— Мали, Мали, что-то не так, — заговорила она, сжимая его руку, — слишком быстро идет, это неправильно, неправильно!
— Ничего, — его голос звучал почти легкомысленно, хотя ткань под ней промокала от крови, — бывают быстрые роды, видимо, боги решили тебя лишнего не мучить. Ты у меня молодец, давай, Таби, давай, моя хорошая…
Она напряглась снова, зажмурилась, выгнулась, и снова закричала.
Сколько это продолжалось — Тандаджи не имел представления. Ему казалось, что прошла вечность, когда показалась сначала сизая макушка с волосиками, затем — головка, под которую он с ужасом подставил руку, потому что помнил, что нужно страховать.
— Давай, давай, — шептал он, а Таби сжимала руками скамью, толкала его в плечо и тужилась, — головка уже родилась, совсем немного осталось, Таби!
Она закричала, толкая ребенка изнутри себя — и он, покрытый кровью,выскользнул на руки Тандаджи, утягивая за собой бугристую пуповину.
— Родился! — сорванно прошептал Майло. Ребенок был горячий, скользкий, живой — и слава богам!
— Кто? — Таби дышала с постанываниями.
— Девочка, Таби.
— Ай, как хорошо, как же хорошо, Майло…. — жена слабо улыбалась. Живот ее снова напрягся — рожался послед.
Тандаджи, — это он запомнил из курсов — уголком ткани очистил ребенку рот от слизи. Что-то нужно было делать с носом, но ноздри были крошечные — и он растерянно вспомнил, что вроде как им говорили, что дети сами могут выкашлять, если не очищать. Дочка молчала, и он, холодея, положил ее животом на ладонь и легонько похлопал по спинке.
Девочка закричала тут же, и он перевернул ее набок, баюкая. И она правда прокашлялась — и заорала еще сильнее.
И когда она открыла темные глаза, продолжая тонко, пронзительно кричать, разевая маленький рот и кривя сердитое личико, Майло Тандаджи ощутил горячую, опустошающую волну любви и понял, что пропал: теперь его сердце навсегда принадлежит этой крошечной девочке.
— Дай, дай же мне ее, — слабо позвала Таби, расстегивая бюстгальтер, и Тандаджи осторожно переложил дочку на ее живот меж грудей. Погладил жену по голове, с нежностью поцеловал ее во влажную щеку. С тревогой посмотрел на ткань под ее тазом — она вся пропиталась кровью.
Девочка лежала на груди, тыкаясь головой как слепой котенок.
— Помоги мне присесть, — попросила жена, и когда Майло помог, уверенно направила сосок в рот дочери, выдавив несколько капель молозива. Та, словно не понимая, пропустила раз, другой, а потом всосалась как маленький пылесос.
— Какая она хорошая, — шепотом проговорила Таби… и, закатив глаза, соскользнула по скамье вниз. Майло едва успел подхватить и ее, и ребенка — и, обернувшись, увидев, как бегут врачи к ним, а за ними пытается угнаться матушка, заорал в бешенстве:
