Нории смотрел на то, как она летит от дворца — это было красиво и завораживающе.Но как бы ему ни хотелось полететь за ней — потому что зачем муж, если женщина при нем не желает проявить истинные чувства, — как бы ни хотелось догнать, уговорить, укутать спокойствием, рассказать, что для ее страха и боли нет повода — он оставался на месте. Очень отличается решение, принятое в свободе, от решения, принятого в присутствии того, кто просит тебя о нем. Владыка растер меж пальцев пепел, что осел на софу и рядом с ней на мрамор, и высвистал коротенькую мелодию. К нему тут же слетели с десяток ветерков-анодари.

— Последите за моей женой, — попросил он, указав ей вслед. — Не приближайтесь, просто сообщите мне, когда она будет возвращаться.

Воздушные котосовушки улетели, а он смел вихрем пепел в сад, в корни деревьев, кликнул служанок и приказал принести одежды и столик с чаем и сухофруктами и принялся ждать. Ждать он был готов не слишком долго — не вернется Ани до восхода луны, полетит за ней.

Но и часа, по его ощущениям, не прошло, когда на его плечи опустились анодари, зачирикали взволнованно.

— Спасибо, маленькие братцы, — сказал он, чувствуя, как тяжелое ожидание падает с плеч.

Ангелина сама не заметила, как оказалась далеко-далеко от Истаила. Над Песками в темном покрывале неба цвели звезды, а там, где пролетала Ани, леса, поля и озера озарялись красноватым сиянием.

Ее гнали прочь ярость и страх. И пусть мысли были короткие, птичьи, она осознавала, почему сорвалась с места.

Страх был ее слабостью, ее уязвимостью, которую она никак не могла победить. Страх возникал там, где она была невластна — во время смерти мамы, или когда она не могла помочь Полине, или когда неслась наперегонки со смертью к терновнику, пившему Нории, или когда летела к порталу, не зная, жив ли ее муж или нет.

Несмотря на все доводы разума, страх никогда не родить ребенка останется с ней до тех пор, пока она не возьмет своего сына или дочь на руки. И можно сколько угодно говорить себе, что и без детей жизнь полноценна, но одно дело — когда это твой сознательный выбор, другое — когда этот выбор сделали за тебя. И конечно же, она найдет чем и зачем жить и ее жизнь будет мощной и прекрасной, да и в конце концов, она воспитала уже сестер, а сейчас у нее на руках девять детей, и малыш Нери занял особое место в ее сердце несмотря на то, что она всем старалась давать одинаково внимания.

Но Владычице Ангелине, урожденной Рудлог, невыносима была даже мысль о том, что что-то случится не так, как она желает. Ей невыносима была собственная слабость, хотя Нории и говорил ей: «Слабость — то, что делает нас живыми, Ани-лиша». И потому известие о том, что какие-то женщины, побыв с Нории всего несколько раз, смогли забеременеть, ударило в ее страх так, что заболело сердце — и от этой боли, от нежелания разрушить дворец и напугать детей, подданых и слуг улетела она, неосознанно перекинувшись: тело нашло способ рассеять боль не в разрушение, а в движении.

Хорошо, что Нории не последовал за ней — поначалу она была совсем невменяема. И жаль, что он не последовал — тогда она могла бы перекинуться драконицей, и подраться с ним, и скинуть напряжение так. А затем он бы, конечно, успокоил ее.

Но Нории иногда знал, что ей нужнее, лучше ее самой.

Обратно она возвращалась уже собранной. Ей еще многое нужно было обдумать, но боль ушла, и страх она вылетала, вымотала его и снова загнала его туда, где она могла его контролировать.

Нории она увидела издалека — он так и сидел на софе. Пил чай и глядел в небо, будто точно знал, что сейчас она вернется. Она опустилась, обернулась, и муж поднялся, подал ей платье.

— Выпьешь чаю, Ани-эта? — спросил он, когда она оделась, и протянул ей чашку, от которой тек насыщенный чайно-цветочный аромат.

И за это она его тоже любила — ему не нужны были объяснения. Он и так все понимал.

Нории

Ангелина кивнула и приняла чашку. И пригубила напиток, прикрыв глаза. А затем села на софу, от которой улетела час назад.

— А теперь расскажи мне все, Нори-эн, — попросила она. — Как и почему так могло случиться? Ты говорил, что дети драконов и людей не могут стать драконами, это невозможно.

— Да, это было невозможно, — согласился Нории, глядя ей в глаза и видя, как она сосредоточенно мысленно перебирает свои возможные действия и последствия. — Я говорил с Матушкой…

И он пересказал супруге все, что сказала ему богиня.

Ангелина слушала, а он слушал ее — и слышал, как подавляет она свою боль, как расходятся от нее удивление, и задумчивость, и радость, и тепло, когда он говорил, что рождение детей-драконов от драконов и людей стало возможным только из-за ее с Нории любви. Он видел, как смягчается ее взгляд, как смотрит она на него с острой, почти болезненной нежностью, и колет ее иголочками страха — наверняка вспоминает, как они чуть не потеряли друг друга.

— Что же, — усмехнулась она, — раз мы с тобой тому причиной, нам и отвечать, да? Когда ты привезешь во дворец остальных?

— Завтра я пошлю к остальным родившим драконов, которые узнают, были ли уже обороты. Детям нужен присмотр драконов, поэтому я поселю их здесь, на детской половине, в бывшем гареме, — ответил Нории. — Детям нужны матери, поэтому их матери тоже поселятся с ними. Теперь, когда ты знаешь все, согласна ли ты стать им всем покровительницей и матерью, Ани-эна?

Она помолчала, пригубив чаю. Но в душе ее не было больше бури чувств — Ангелина пришла в равновесие, и это всегда восхищало его в ней.

— Если я не соглашусь, что ты сделаешь? — спросила она, остро взглянув на Нории.

— Я поселю их в больших домах недалеко от дворца, — ответил он и тоже отпил чаю из круглой пиалы, расписанной синим и золотым орнаментом. — И буду навещать их по очереди. Попрошу дракониц из тех, кто остался во дворце, взять матерей под опеку — драконицам будет это тяжело, но зато всегда рядом будет та, кто подскажет и поможет. Но…

— … но когда дети подрастут, они начнут спрашивать, почему наши приемные дети растут во дворце рядом с тобой, — продолжила Ангелина. — А родные растут вне дворца. Это вызовет негатив ко мне и к тебе и принесет в будущем проблем. И ревность к нашим общим детям, если… — ее голос чуть дрогнул, — они появятся.

— Все так, — согласился Нории.

Она отставила чашку и поднялась.

— Мне нужно на немного к моим розам, — почти мягко сказала Ангелина. — Я ненадолго. Я хочу подумать и привести мысли в порядок, а потом поужинать с тобой, Нории. Поплавай без меня. А завтра я хочу познакомиться с твоим сыном и его матерью.

Он тоже встал. Подошел ближе, склонился к ней, положил ладонь на спину.

— Хочешь, — так же мягко, рокочуще сказал он, и по телу ее прошла дрожь удовольствия, — я увезу тебя на две недели в Лонкару? Оставим все на советников и будем жить там, не принимая никого и не думая ни о чем. И я тебе обещаю, что мы привезем оттуда нашего ребенка, моя Владычица.

Он говорил, и лицо ее становилось еше мягче, и улыбка появилась на губах.

— Обязательно увезешь, — пообещала она ему почти шепотом. — Похитишь меня и не будешь отпускать, пока я не расслаблюсь. Но только после того, как в каждом городе Песков будет электричество.

Нории тоже улыбнулся — в этом была вся Ангелина. И отступил. И Ани, уже совсем уравновешенная, пошла ко входу в купальню их покоев. Владыка, проводив супругу взглядом, снял рубаху и шервани и с удовольствием нырнул с бортика в чашу бассейна.

Через полчаса Нории сидел в их гостиной за накрытым столом. Пахло цветами, мясом и лепешками, печеным перцем и острым мясным салатом. Нории пил чай, прислушиваясь к переливам ауры жены и смотрел на ее фигурку из высокого окна, расположенного прямо напротив софы.

Его жена, надев большие перчатки, чуть ли не по локоть, стояла на коленях у своего розария, к которому запрещено было приближаться всем, кроме нее, и никто не мог потревожить ее, когда она была у своих цветов. Нории иногда улетал в небо подумать и побыть одному, она — уходила к розам. И, как сейчас, усердно полола сорняки с той же разрушительной силой, с какой она могла уничтожить весь дворец.