Ангелине на диво уютно было здесь, в Тафии, — сидеть рядом с Нории, ощущая его большое тело и прохладу, которая шла от него, пальцы, которыми он иногда касался ее спины или плеча, самой касаться его — аккуратно, чтобы никто не видел, потому что тактильность на людях была непозволительна. Ани добирала тактильности за закрытыми дверями их покоев, но здесь, рядом с друзьями, могла побыть расслабленней, чем обычно. Хотя… она подумала и поняла, что рядом с ним ей везде было уютно.

— Нории, посмотри на ауру Марка, — попросил Четери после завтрака, когда попробовали и сладкие горячие лепешки с сыром, и яйца в томатно-овощном рагу, и ароматный чай, и пластовой овечий творог с изюмом и цукатами. — Я не знаю, как выглядят ауры драконят, потому что видеть ауры стал совсем недавно, а ты знаешь. Мне кажется, что она у него не человеческая.

Ани после этих слов подняла брови — и как все повернула голову к колыбельке, в которой шевелил ручками одетый в один подгузник малыш, уже окрепший, с пробившимися на голове красноватыми волосиками, источающий золотистое сияние. Света, которая ухитрялась одновременно есть и покачивать колыбельку, что стояла у стола между ней и Четери, с легкой тревогой взглянула сначала на мужа, потом на Нории, чьи глаза на мгновение затуманились.

— Так и есть, — улыбнулся Владыка Владык. — Удивительно. Аура его словно еще формируется, но уже видно, что она скоро станет полноценно драконьей. Он сможет перекидываться.

Чет тем временем, видимо, ощутил, что Светлана встревожилась, и, дотянувшись до ее руки на колыбельке, утешающе похлопал по ладони.

— Как я с ним справлюсь, если он будет перекидываться? — тихо спросила Светлана.

— У тебя и него есть я, женщина, — ворчливо ответил дракон. — Да и в любом случае ты остаешься его матерью. У наших детей очень сильная привязка к матери, он будет тебя слушаться.

Светлана неуверенно улыбнулась. Посмотрела на сына, склонилась и коснулась его лба губами.

— Он родился драконом из-за того, что я была в озере и напиталась стихией воды? — уточнила она. И просветлела лицом. — Ой, а мне же сны с богиней снились, она через меня Ключ Чету передала. Может, из-за этого?

Ангелина с любопытством повернула голову к Чету — эту историю она не знала. Знала только то, что он сам ей рассказывал, когда Ани была пленницей у Нории и позже — что познакомились Четери со Светой в Иоаннесбурге, когда драконы искали ее, Ангелину, что Света им помогала, и что потом ее душа неведомым образом оказалась в воде и Четери ее спасал оттуда.

— Возможно и из-за этого, — проговорил Нории, рассматривая Светлану тем же затуманившимся взглядом. — Скорее всего. В тебе стихии воды столько, сколько бывает у младших дочерей серенитских аристократок. Четери говорил, что вода тебя любит, а ты в себе ничего не чувствуешь? Не ощущаешь чувства других?

Светлана задумалась. Ангелина заметила, что после войны она стала меньше смущаться во время таких посиделок. Война много условностей списала.

— Я ощущаю, что хочет Марк, но я думала, все матери так, — неуверенно сказала она. — И все это время я чувствовала, как тяжело Чету, — она быстро взглянула на мужа. — Но это ведь потому, что я люблю его?

— Любовь и обычных людей делает сенсуалистами, — согласился Нории с улыбкой. — Что же, если твои способности будут нарастать, ты это заметишь. У драконов давным-давно бывали браки с дочерьми Богини, и в них тоже рождались драконы. Но не красноволосые, — он взглянул на волосы Марка. — Рыжие. Надо будет спросить у Матушки, как так случилось. Четери-эн, что же ты не спросил?

— Отец твоей жены так меня загонял, что в голову не пришло, — усмехнулся Чет. — Но я буду в полете или в храме, спрошу.

Ани в этот момент вспомнила, как спустя почти две недели после боя богов ночевали они с Нории в светлом, радостном храме богини, и воздавали ей там хвалу, любя друг друга на широком ложе в одной из комнат, как натирали друг друга ритуальными маслами и омывались в круглой чаше с ароматной водой, как кормили друг друга сладостями и доводили до экстаза. И как хорошо, когда целые сутки отданы только любви. Она вспомнила — и тут же отмела это воспоминание, помня, что драконы могут ощутить ее возбуждение. Но Нории почуял — ноздри его дрогнули, он бросил на нее внимательный взгляд, улыбнулся и едва заметно коснулся языком нижней губы.

И ей стоило огромных усилий не покраснеть.

Все же какое это удовольствие, как это удивительно — быть влюбленной в собственного мужа. Неужели она когда-то считала, что в браке главное — чтобы муж не мешал?

Нории

Спустя три недели после того, как Нории и Ангелина навестили Четери, в Песках окончательно воцарился знойный июль. Обилие воды вокруг делало воздух влажным, то и дело на города, поля и леса набегали грозы, расчерчивали небо сетью молний, громыхали так, что дрожала земля — и быстро убегали, оставляя чистое голубое небо и сияющее солнце.

Люди прятались от жары в домах и под сенью деревьев, спасались охлаждающими амулетами, что изготавливали маги-беженцы и необученные самородки из кочевий, а жизнь била ранним утром и поздним вечером.

Во дворце было прохладнее, чем снаружи — но и там жизнь замедлилась, хотя Ангелина работала, словно не замечая жары, и всех вокруг заставляла действовать так же. Иногда к Нории приходила делегация из какого-нибудь министерства и слезно просила воздействовать на Владычицу, которая всех загоняла — и иногда Владыка даже шел им навстречу. Ангелина, предъявляя к себе высочайшие требования и демонстрируя чудеса организованности, ждала этого и от остальных.

— Помни, что они обычные люди и драконы, Ани-лиша, — говорил ей Нории. — Будь к ним снисходительнее. Никто не ты, кроме тебя.

Она нехотя соглашалась, но через какое-то время снова шли к нему советники и министры, и он улыбался, слушая их уважительные, отчаянные просьбы.

Владыка, занимаясь внешней политикой, понимал, что Ангелина будет работать меньше только когда на всех местах появятся надежные люди — и в своих посещениях других стран и городов искал таких людей. Тех, кто не пригодился у себя на родине, но обладал достаточным умом, чтобы влиться в механизм управления государством. Через несколько недель об этом пошла молва и к Нории уже сами стали пробиваться на аудиенцию, а в Истаил съезжались люди от авантюристов, которых он считывал и отправлял обратно, до действительно достойных работников, каждому из которых находилось место.

Нории сам тяжело и много работал, потому что Пески были отсталыми даже по сравнению с Тидуссом, но ему очень хотелось облегчить Ангелине жизнь. А еще он любил видеть, как ее строгое лицо озаряется улыбкой. Расслабленной и нежной, когда тело ее еще подрагивает от любовной игры. Теплой, когда она смотрит на детей. Мягкой, когда она отвечает на его улыбку — он, как сын Инлия и Матушки, любил улыбаться, наслаждаясь всем, что дает этот мир, и Ани словно училась от него этому наслаждению. И улыбкой победительницы каждый раз, когда ей что-то удавалось: тогда она выпрямлялась и смотрела весело и торжествующе, и так великолепна была в эти моменты, так пылал ее огонь, что Нории любовался и насмотреться не мог.

Они так уравновешивали друг друга, так хорошо ему было с нею, что когда приходилось улетать или вот как сегодня, когда она уходила к сестрам, ему бывало неуютно. Вспоминались те дни, когда он отпустил ее в Рудлог — а она решила не возвращаться. Как же недавно это произошло и как казалось давно!

Нории писал письмо Люку, который просил совета по развитию поголовья скота, когда в двери постучались. Вошел сухой Зафир, с достоинством поклонился.

От него шли волны беспокойства, и Нории с удивлением посмотрел на него.

— Господин, — сказал старый слуга. — К воротам дворца пришел отец вашей бывшей нани-шар, Хебе́ды. Его зовут Сульфа́р. Он расстроен и испуган. Говорит, что проделал долгий путь, и утверждает, что у него есть новость, которую он обязан сказать только лично вам.