8 — 9 декабря 1859 года

Петербург. Особняк Виельгорских

Генрик был озадачен. Пожалуй, впервые он слышал песню, которую бы он не смог исполнить на скрипке. Ну, не считая крестьянского творчества, но кто смотрит в ту сторону? Здесь же… Как бы не пытался молодой человек представить, какой момент можно исполнить с помощью его любимого инструмента, ничего не выходило. Композиция искажалась и теряла тот настрой и форму, что в нее была заложена. И это… раздражало Генрика. Он даже губу прикусил от досады и полностью погрузился в свои мысли. Ему был брошен вызов! Его таланту композитора и исполнителя. Заменить контрабас на скрипку? Тональность сразу поменяется и яростный рев боя и схватки, который заложен в произведение, сменится жалобным стоном или, что еще хуже, тявканьем маленькой собачонки. Совсем иная подача получится.

«Нет, не выходит! — со злостью и обидой признал свое поражение Генрик. — Это произведение никак не исполнить с помощью скрипки».

Только тут он вынырнул из своих мыслей и обратил внимание на реакцию окружающих людей. А тем почему-то песня не понравилась. На лицах гостей было раздражение, звучали презрительные фразы «какофония звуков», «дикая пляска варвара» и тому подобные эпитеты. Роман стоял на импровизированной сцене с непроницаемым лицом. Члены его труппы явно не ожидали столь холодного приема. Генрик бросил взгляд на своего друга и старшего товарища по музыке — Антона Рубенштейна. Тот тоже был обескуражен таким приемом нового произведения и не знал, что сказать. То ли поддержать общество, то ли остаться в стороне. В отличие от Генрика Антон предпочитал не вступать в открытый конфликт с уважаемыми людьми Петербурга.

«Разве они не понимают, что это абсолютно новая веха в искусстве? — с удивлением подумал скрипач. Безусловно, парню бы хотелось самому стать первооткрывателем в музыке. Подтвердить те хвалебные эпитеты, что лились в его сторону. Из-за чего его досада в сторону молодого юноши подкреплялась легкой завистью. Но не признать чужого таланта он не мог. — Нет, не могу я смотреть на это безобразие!»

— Господа! — встал со стула Генрик. — А что вам собственно не по нраву?

Мда-а… Я оказался слишком оптимистично настроен после первого успеха с музыкой Циммера. Все же прав оказался Матвей Юрьевич — не понравилась его завсегдатаям песня в стиле «рок». Ну да того стоило ожидать, он-то лучше своих гостей знает. Другой вопрос — а что мне теперь делать? Быстрый взгляд в сторону Великого князя ничего мне не сказал. Тот смотрел на окружающих с равнодушием, не спеша меня ни поддержать, ни осудить. И даже Венявский, который так ратовал за мое выступление, сидел нахмуренный, уйдя в собственные мысли. Похоже, пора нам уходить. Увы, для любой песни есть время и место. И для «Петропавловска» место выбрано в высшей степени неудачно. Иногда нужно признавать свои поражения и учитывать их в будущем.

Я уже собирался покинуть импровизированную сцену, когда Генрик все же очнулся от своих мыслей и с удивлением оглядел зал и сидящих людей, будто впервые их видел.

— Господа! А что вам собственно не по нраву? — спросил он довольно громко, вызвав удивление как у собравшихся, так и у меня самого.

— Но вы разве не слышали этого… безумия, Генрик Иосифович? — растерянно повернулся к нему один из гостей. — Это же чудовищно!

— Разве? А по-моему — это новый взгляд на известные, но недооцененные инструменты. Да еще и в таком сочетании, — возразил Генрик. — Вспомните, как еще недавно все презрительно смотрели на альт! Но что сделал с ним Берлиоз? Он показал, что «второсортный» инструмент может солировать и с его помощью возможно исполнять прекрасные произведения!

— Сравнили, — фыркнула одна из присутствующих дам. — Берлиоз — гений, а…

— А разве господин Винокуров — нет? Вы где-то слышали хоть что-то похожее? Гектора ведь тоже не сразу признали, и даже Паганини воспринял его симфонию на альте довольно прохладно.

— Но то — симфония, а тут… — уже не столь уверенно продолжил спорить еще один гость графа. — Да я даже не могу подобрать слов, что мы услышали!

— Марш, — вдруг подал голос Его Высочество. Все гости тут же обернулись в его сторону, а голоса стали стихать. — Мы услышали марш, — продолжил Константин Николаевич, дождавшись полной тишины. — Согласен, такая музыка не для камерных вечеров, от чего вы и были смущены, господа и дамы. Однако я поддержу Генрика — подобного использования привычных и известных инструментов мы нигде и никогда не слышали. Роман Сергеевич, — вдруг обратился Великий князь ко мне напрямую, — я благодарю вас за эту композицию. Но попрошу впредь не смущать умы светского общества и исполнять ваши произведения только строго подходящие к месту и времени, чтобы невольно не вводить никого в заблуждение.

Я еще и виноват остался. Но с другой стороны — Его Высочество должен же был кого-то назначить крайним за то, что местные любители музыки неправильно приняли мою композицию? Не их же самих обвинять в том, что они ошиблись и не увидели в песне потенциал. Еще затаят обиду и начнут гадить по-тихому. И в отличие от меня, у них для этого ресурсы наверняка имеются, чтобы даже императору доставить неудобств. Поэтому мне не оставалось ничего иного, как признать свою оплошность и пообещать следовать совету-приказу Великого князя.

Правда как теперь быть с выступлением перед Ее Высочеством? Но обсужу это позже уже или с самим Константином Николаевичем, или с Краббе.

Спорить с таким решением Великого князя никто не стал. Тот нашел прекрасное объяснение для людей, а я испытал чувство дежа вю. Ко мне снова, как в Москве, стали относиться как к «чудаку», желающему эпатировать свет. Только там я таких слов не слышал, уйдя с вечера раньше. Мне Николай Карлович со Строгановым об этом позже рассказали. А тут люди не стеснялись подойти и мягко «по-отечески» и с высоты возраста и своего положения «пожурить» меня, что ошибся со сценой, и свое творение мне нужно было выдавать господам офицерам, да перед солдатами выступать, чтобы воодушевлять их во славу империи. Да уж… вот такой славы мне и даром не нужно.

Захотелось поскорее покинуть это болото, чтобы не слышать их лицемерных и слащавых речей, но меня удержал подошедший Венявский.

— Роман Сергеевич, я бы хотел поговорить о вашей музыке. Как вам пришла в голову идея — совместить столь разные инструменты?..

Отмахиваться от человека, который первым встал на мою защиту, пойдя наперекор общественному мнению, было бы свинством. Поэтому пришлось задержаться и отвечать на его вопросы. Хоть и не хотелось — не признаваться же, что песни не мои. Но мне удалось перенаправить интерес Генрика в другое русло, заявив, что у меня есть еще несколько произведений, которые к моему глубокому сожалению еще не получили должной аранжировки. Где очень не дурно бы звучала и скрипка. И тут я не врал — в той же песне, которую я исполнял когда-то для отца «Жан дю Плесси де Ришелье», она применяется. Есть много и других роковых песен с применением скрипки. Да самая известная и популярная — «Кукла колдуна» группы Король и Шут. Правда эту песню я еще в этом времени никому не показывал. Ну не считая мальчишку-скрипача на базаре когда-то. Да и там он просто наиграл мне мотив, без слов. Но идея — миксовать разные инструменты — целиком захватила Венявского. С одним уточнением — центром любой композиции должна быть скрипка. Он ее обожал и мечтал превзойти Паганини по известности и мастерству. И что ни говори, а у парня были для этого все задатки. Не зря его сделали солистом при дворе нашего императора. «Солистами» здесь называли не только и не столько певцов, сколько как раз музыкантов, чей инструмент в партии являлся ведущим, или единственным.

Попрощаться с Генриком удалось спустя лишь час. Зато потом я с девушками смог покинуть дом графа не привлекая ненужного внимания. Гости успели про нас не то чтобы забыть, но мы выпали из их поля зрения и наш уход не выглядел позорным бегством.