Настя расстроилась, а вот Аня облегченно выдохнула, хоть и постаралась сделать это незаметно.

Ульян Игоревич пока не прислал мне сообщения о том, что сумел найти нам зал для репетиций, и у меня появилось много свободного времени. Которое я решил использовать с толком, все же навестив Федора Михайловича. Заодно у него можно поинтересоваться — есть ли знакомые инженеры и стряпчие. Все-таки мало ли кто мне по объявлению попадется из тех газет, которые мне Тихон вчера принес целую стопку. Может, проходимец какой. Кстати, насколько это возможно тоже можно у писателя спросить — он в литературной жизни, в том числе газетной, получше меня разбирается. Как принимают объявления и проверяют ли слова соискателей, когда те подают заявки, сможет ответить.

О том, когда я могу подъехать к известному писателю, я узнал еще вчера — не зря ведь Тихона к нему отправлял. И со слов Достоевского, он обычно сидит и работает дома, иногда выбираясь в издательство. Четкого графика у него не было, а потому я решил явиться без предупреждения. Ведь само приглашение в гости у меня имелось.

Жил Федор Михайлович в квартире своего старшего брата — Михаила. Допуск на возвращение в Петербург он получил лишь в этом году, да и то под конец, поэтому еще не успел найти себе собственное жилье. Сам дом был трехэтажным и принадлежал кому-то из дворян или купцов. В этот момент я особо не вникал, Федор Михайлович лишь мельком упомянул, что квартиры — съемные, а не личные. На первом этаже в одной из квартир располагался склад товара табачной продукции, которой торговал Михаил Достоевский. Для его семьи это был основной доход на текущий момент. Да и семья у старшего брата писателя оказалась немаленькой. Аж целых пятеро детей, старшему из которых было около 13 лет, а младшей — примерно семь. Сам Федор Михайлович детей не имел, зато у него был пасынок Павел — сын его жены, на вид чуть старше десяти лет. Короче, жили Достоевские с толпой детей, которые создавали ту еще суету. Правда не в одной квартире, что хоть как-то позволяло писателю найти себе «тихий угол» для работы. Михаил каким-то образом сумел арендовать две квартиры в одном доме еще до приезда брата — на втором и третьем этажах. Видимо продажа табака приносила довольно хороший и стабильный доход.

— Вы все же не прислушались ко мне, — покачал головой Федор Михайлович, когда мы остались наедине.

Комнатка под кабинет у него была небольшая, зато гарантировала, что здесь нам не будут мешать дети и ничего лишнего они не услышат, если разговор куда-то не туда свернет.

— Я все же верю, что раз вам разрешили вернуться в столицу, то не так все и страшно, — бравировать скорой встречей с Великой княгиней перед Достоевским я посчитал несколько неуместным. Это его может наоборот — оттолкнуть от меня.

Чтобы наш разговор не закончился очень уж быстро, я поспешил перевести тему. Рассказал Федору Михайловичу о том, что из книг прочитал недавно и какие мысли это у меня вызвало. Достоевский к фантастике был глух, предпочитая думать не о далеком будущем, а о суровом настоящем. Сказал он это не прямо, но по его лицу и скупым отзывам о нынешних писателях-фантастах вывод был очевиден. Тогда я спросил, чем же он занимается на данный момент. И вот тут он сумел меня удивить:

— Мы с Михаилом хотим свой журнал начать издавать.

— Не революционный, часом? — хмыкнул я.

Шутка получилась неудачной. Федор Михайлович нахмурился и мотнул головой.

— Нет, но поднимать острые темы мы планируем.

— И вас не пугает перспектива вновь попасть на каторгу, если властям не понравится ваша деятельность? Ведь сами упоминали, что жандармы с вас глаз не спускают.

— Глаз не спускают — это громко сказано. И не могу я сидеть сложа руки, видя куда движется моя страна, — вздохнул Достоевский. — Разрыв между крестьянином и дворянином очень велик. Все беды от этого. И этот разрыв надобно сокращать, тогда крепче станем. Но не революцией, та лишь горе принесет. А постепенным сближением этих двух сторон нашего общества.

И дальше Достоевский стал рассказывать мне о «почвенничестве» — придуманным им новом философском течении. В отличие от «славянофильства», приверженцы которого ратовали за все «посконно-русское», отвергая европейские новинки в технике и культуре, в «почвенничестве» Достоевский собирался продвигать идею о вбирании всего полезного у Европы. Но не бездумно, а адаптируя к нашим реалиям, чем он уже отличался от поклонников Запада, считающих, что надо тупо копировать все иностранное. Идея-то благая, но насколько реализуема? Как показал опыт — у Федора Михайловича ничего не получится. Будь иначе, я бы вот о таком течении хоть что-то слышал в своей прошлой жизни. Да и из общения Федор Михайлович показался мне либералом. Не «искаженной» версией этого термина, когда «либерал» стал синонимом слова «европеец», а не «свободный человек», попутно отказывая всем иным людям называться этим словом, если они имеют хоть что-то против Европы и США, или не желают подчиняться их политике. А тем самым «эталонным», изначально заложенным в это слово. Достоевский хотел свободы слова, равных или почти равных прав для людей, чтобы закон был един для всех, а Россия нашла свой путь развития. Но при этом каторга не прошла для него даром. Он прекрасно понимал, что и среди крестьян хватает разных подонков, и не все из них «забитые и обиженные», которым только дай волю — и они-то воспрянут и поднимут Россию с колен, как со слов Достоевского писал в своей газете тот же Чернышевский. Да и прочих сторонников «демократической революции» Федор Михайлович искренне не любил, как и ярых приверженцев абсолютной монархии.

Наш разговор прервал Тихон, сообщивший о переданной записке от моих дам. Ульян Игоревич все же нашел нам место под репетицию, и мне срочно надо было выдвигаться туда, а то время к вечеру, и завтра уже нам выступать.

7 — 8 декабря 1859 года

Петербург. Квартира Достоевских

— К сожалению, мне пора, — вздохнул я, получив сообщение от моих дам.

— Понимаю и не задерживаю, — кивнул Федор Михайлович.

— И все же — дадите свой автограф? — не удержался я.

Ведь с самого начала за ним шел, когда в бане с писателем познакомился. Это уже здесь наш разговор вильнул в сторону, да Достоевский принялся расписывать свои планы, увидев во мне и благодарного слушателя и того, кто не станет бежать и «стучать» на него жандармам. Хотя я до сих пор не уверен, что там настолько все серьезно.

На этот раз Федор Михайлович отказывать мне в своей подписи не стал. Вот только я ни одной его повести купить не успел, но у писателя оказались и свои экземпляры. Откуда — не знаю, может сам у издательства выкупил для своих друзей и знакомых или на «реализацию» взял. Главное — тонкую книжечку с подписью автора я получил. И за саму книжку заплатил, хоть и опасался, что Достоевский начнет отказываться. Но мужчина принял деньги спокойно, видать с ними у него не все хорошо и неуместным благородством он точно не страдал. Получив желаемое, я попрощался с писателем, напоследок договорившись, что могу зайти к нему еще раз перед моим отъездом. А потом уже отправился на репетицию по указанному в записке адресу.

Иван был чрезвычайно взволнован. На днях по столице прокатилась весть о возвращении контр-адмирала Краббе из своей поездки, не обошедшая стороной и их ведомство. Да, министерство иностранных дел к морякам имело весьма опосредованное отношение, но все же за всеми высокопоставленными чиновниками из других ведомств старались следить. Это не только работников МИДа касалось, но и любой иной структуры в империи. Однако не это вызвало в Милашине бурю эмоций. Ну вернулся заместитель морского министра в столицу, и что? Для Ивана от этого факта «ни горячо, ни холодно», как говорится. Но вот сегодня он узнал, что с собой Николай Карлович привез некую труппу музыкантов во главе с провинциальным дворянином. И его имя показалось Ивану странно знакомым — Роман Винокуров. Чуть напрягая память, он и вспомнил, что так зовут будущего шурина Анны Скородубовой — девушки, которой Иван до сих пор слал письма и даже успел получить одно в ответ. Может это совпадение, но ведь инспекция адмирала проходила как раз в тех местах, где жили Скородубовы! И если это тот самый Роман, то Иван очень хотел бы с ним встретиться и узнать, как поживает его любимая. Все ли с ней хорошо? Ну и передать через Винокурова Анне о том, что чувства мужчины никуда не делись, и он с нетерпением ждет их новой встречи. Осталось теперь выяснить — где остановился Роман, да навестить его.