Что ни говори, а дома знати в столице нельзя сравнивать с самыми богатыми особняками провинциальных аристократов. Взять хотя бы дом Виельгорских, к которому мы прибыли для выступления в их салоне. Это было большое трехэтажное здание из камня. Выполнено в строгом стиле — четкие линии, никаких скругленных углов или чего-то подобного, окна тоже прямоугольные — вытянутые на втором этаже и небольшие на третьем. На первом этаже окна были «стандартного» размера, украшенные сверху лепниной. Все построено строго по «линеечке», словно проектировал дом математик. Этот стиль, как я узнал, назывался «классицизм».

Вход в дом был не один, а целых два, и между парадными находился проезд во внутренний двор. Туда-то и заехала наша карета, после чего меня с девушками лакей проводил к хозяину дома, а Тихона отправили «парковаться» в дальнюю часть двора.

Хоть салон и был создан двумя братьями, но сейчас в живых остался лишь один — Матвей. Михаил Виельгорский умер три года назад и с тех пор Матвей Юрьевич тащил бремя организации музыкальной жизни столицы, а значит и всей страны, в одиночку. Причем последнее — не пустое бахвальство. Лакей по пути к хозяину дома кратко рассказал нам о том, кто заходит в гости к его господину и какое влияние на музыкальную жизнь оказывают Виельгорские. Так в этом году было с их подачи учреждено Русское музыкальное общество, а из знаменитых музыкантов в салоне побывали такие лица, как Ференц Лист, Гектор Берлиоз…

— А сегодня ожидается господин Венявский. Если вы хотите понять, будет ли принята ваша музыка обществом, то вам крайне повезло сюда попасть. Ни один музыкант — неважно гражданин он Империи, или иностранный подданный — не сможет организовать концерт, если здесь его ждал провал. Не потому что ему будут мешать, — вдруг добавил лакей, — просто оценке моего господина и наших гостей верят. И если они скажут, что музыкант или композитор плох, то никто не станет тратить свое время на такого человека.

По слуге было видно, что он очень гордиться и тем, кому служит, и в каком качестве. Словно он и сам принадлежит к миру искусства, а не является обычной прислугой. В какой-то степени так и есть. Даже интересно, а сам он пытался ли когда-либо тишком что-то написать или научиться играть на каком-то инструменте?

Сам салон проходил на втором этаже особняка. Там же нашелся и граф Виельгорский.

— Признаться, я удивился, когда Николай Карлович попросил меня принять вас пораньше и дать разместить ваш инструмент. Уж в чем, а в недостатке самых современных и лучших инструментов мой салон не испытывает, — заявил Матвей Юрьевич после обмена приветствиями.

— Пожалуй, такого инструмента у вас точно нет, — сдержанно улыбнулся я.

Тут слуги Виельгорских стали заносить барабаны, и граф на миг не смог сдержать спокойной и слегка покровительственной улыбки, вылезшей на его лицо после моих слов. Ульян Игоревич командовал слугами, как дирижер, показывая — каким образом стоит разместить барабанную установку. Место нам уже выделили. Кстати, особо больших пространств в доме графа для музицирования не было. Все было организовано для камерных вечеров в узком кругу. Стояли столики с подставками под нотные записи, и стулья вокруг них так, чтобы трое-четверо музыкантов могли усесться за этим столом и, глядя друг на друга, приступить к исполнению. Рядом располагались столики для гостей. И таких зон было несколько — по одной, иногда по две в разных комнатах. Лишь один зал был оборудован под некое подобие концертного — с бельэтажем и выходящими на площадь окнами. Вот в нем-то нам и выделили место.

— Вынужден с вами согласиться, — взял себя в руки Матвей Юрьевич, — такого у меня в доме точно нет. Теперь понимаю, почему его превосходительство сравнивал вашу музыку с маршем и просил больше пространства. Удовлетворите мое любопытство — насколько сильно ваши барабаны будут бить по ушам? У моих гостей тонкий слух. Не хотелось бы их лишать этого.

— Сильно, — не стал я пытаться как-то сглаживать углы. — И раз вы упомянули про тонкий слух — то лучше тогда слушателям отсесть при нашем выступлении подальше.

— Учту, — коротко кивнул граф и ринулся отдавать слугам новые распоряжения, с учетом изменившейся ситуации.

Ну а я пока просто ждал, когда труппа расположится и можно будет провести финальную репетицию. Заодно оценить — насколько сильно здесь будет разноситься звук и может еще что-то придумать, чтобы его снизить. До сих пор помню, как в Царицыне люди морщились, слушая «пламя в наших глазах». Как раз из-за сильного и резкого звука. А здесь не просто зрители будут, а те, кто способен перечеркнуть все мои планы на налаживание связей только лишь из-за того, что им было слишком громко. И да, о тех самых связях — пусть я пока вроде их и не начал целенаправленно заводить, кроме знакомства с Достоевским, но вот Великая княгиня меня уже знает. Хорошо выступлю у нее, так можно будет и какой-то вопрос личного характера поднять. Тема крестьянской реформы ее волнует — вот по ней можно более полно будет пройтись. Заодно и про создание железной дороги в Персии упомянуть — про Фарруха и наше соглашение я не забыл. Ведь на работы туда можно и крестьян отправлять, заодно «протестировав», как заработки на таком проекте влияют на их жизнь. А там и развернуть создание железных дорог силами части освобожденных крестьян. Вон, помещики очень сильно не хотят просто так землю им давать, лишь за выкуп. А где крестьянам деньги брать? И заработок на строительстве — вполне себе хорошая тема для обсуждения с Еленой Павловной. Может, и здесь я кого-то встречу, кто не только музыкой интересуется. Но если мое творчество не понравится, то и говорить со мной станут совсем в другом тоне, как и относиться, чем могли бы при положительном впечатлении.

Матвей Юрьевич был изрядно озадачен и обеспокоен, когда увидел целую плеяду барабанов, которую принес в его дом протеже контр-адмирала. Сам граф музыку любил и не только слушать, но и исполнять, являясь прекрасным виолончелистом. Более того, в коллекции графа была виолончель работы знаменитого на весь мир создателя музыкальных смычковых инструментов — Антонио Страдивари! Матвей Юрьевич не только играл на ней сам, но и давал пользоваться известным гостям своего дома. В связи со всем этим, музыка в доме графа звучала утонченная, протяжная, иногда игривая и веселая… но никогда раньше — громкая или с включением ударных инструментов! Именно это и вызывало обеспокоенность графа. Он не хотел, чтобы о его салоне пошли дурные слухи. Итак после смерти Михаила, который был «душой» дома Виельгорских, былой атмосферы салон лишился. Да, его все еще уважали, и он имел «вес» в музыкальной среде империи… Но все же Матвей Юрьевич чувствовал, что это уже не тот салон, что был еще пять лет назад. Да и годы давали о себе знать. Графу уже шестьдесят пять — можно сказать, что в любой момент Бог может пожелать забрать его душу себе. Поэтому Матвей Юрьевич и организовал Русское музыкальное общество — чтобы оставить хоть какую-то память о себе, когда уйдет в мир иной.

Но и отказать провинциальному дворянину в выступлении без причины он не мог. Тут наложилось сразу две причины. Первая — за юношу попросил Великий князь Константин Николаевич, пусть и сделал это через адмирала Краббе. Но ведь всем известно, чей это человек, да и сам Его Высочество обещался быть вечером. Вторая причина была менее весомой, но тоже имела место быть. Если бы Матвей Юрьевич отказался помочь контр-адмиралу и дать труппе Винокурова возможность выступить, то тот мог пустить по Петербургу слух, что Виельгорский потерял «хватку» и «не разбирается в современной музыке», ударив по репутации графа. Ведь в иных городах юношу высший свет принимал очень тепло. Понятно, что большая часть этой теплоты связана с самим адмиралом Краббе, тенью стоящего за молодым провинциалом, но если дело не только в этом?

Вот и метался в своих мыслях Матвей Юрьевич не в силах определиться — дать Роману Винокурову спокойно выступить, но в случае неприятия музыкальным обществом Петербурга получить себе проблемы с этим самым обществом… Или же все-таки в последний момент отказать? И тогда нарваться на неприятности уже с Его Императорским Высочеством.