— Ваше Величество, — сказал он. — Ваше Величество. Я не прошу позволения на великие дела. Я прошу позволения на самое простое и самое важное: быть рядом. Защищать, когда нужно. Слушать, когда слова даются тяжело. Радоваться вместе с ней её маленьким победам. И делить с ней всё, что будет впереди.

Он снова посмотрел на Элис, и в его взгляде было столько тепла и уверенности, что у неё на мгновение перехватило дыхание.

— Элис, — тихо, но так, чтобы услышали все, произнёс он, — я люблю тебя. Не за то, кем ты можешь стать, а за то, кто ты есть: внимательная, добрая, упрямая, смешная, настоящая. Если ты позволишь, я хочу идти по этой дороге вместе с тобой. Каждый день. До самого конца. Прошу твоей руки.

На секунду стало тихо — так тихо, что было слышно, как где‑то далеко ухает сова и как шелестит листва. А потом Элис шагнула к нему, не раздумывая, не пряча слёз, которые всё‑таки блеснули в её глазах.

— Да, — сказала она, и голос её звучал твёрдо и ясно. — Да. Потому что рядом с тобой я не боюсь ни будущего, ни прошлого. Потому что ты видишь меня всю — и всё равно хочешь быть со мной.

Генри улыбнулся, будто с его плеч тоже упала какая‑то тяжесть, и взял её руку, прижав к своему сердцу, чтобы она почувствовала, как ровно и сильно оно бьётся.

Королева тихо вздохнула и вытерла слезу, но в её улыбке было столько света, что казалось, будто фонарики загорелись ещё ярче. Король положил руку на плечо Генри и кивнул — не как монарх, а как отец, который понял: этот человек достоин его дочери.

Лиам подпрыгнул от восторга:

— Ура! Теперь у меня будет брат! Ну, почти брат! И мы сможем вместе ходить по тайным ходам!

Анна обняла Элис и прошептала:

— Ты заслужила это счастье. Пусть оно будет долгим.

Василий, который к этому моменту уже успел стащить кусочек пирога, фыркнул, но потом выпрямился и торжественно заявил:

— Что ж. Раз уж теперь тут будет свадьба, я согласен остаться в качестве главного дегустатора. Но предупреждаю: если торт будет с безе — я против. Безе — это обман. Оно выглядит красиво, а на деле просто воздух.

Снова раздался смех, и он был таким живым и настоящим, что даже звёзды, казалось, стали светить чуть ярче.

Вечер тянулся, как хорошая сказка, которую не хочется заканчивать: разговоры переходили от смешного к важному, от важного — к тихому и личному. Элис сидела рядом с Генри, чувствуя его плечо рядом, и понимала: она на своём месте.

Эпилог

Эпилог

Прошло полгода — и за это время мир будто стал мягче, а тревоги, которые столько лет цеплялись за Элис, наконец отпустили. Теперь она знала: если станет тяжело, рядом будут те, кто просто посидит с ней в тишине, или рассмешит нелепой историей, или тихо скажет: «Ты не одна».

С королём и королевой она сблизилась не как наследница с монархами, а как дочь с родителями, которым можно рассказать и про смешной случай с Василием, и про то, как страшно бывает перед большим решением. Королева часто звала её в оранжерею — они пили чай среди цветущих лиан и говорили о пустяках, которые на самом деле были самыми важными: о запахе дождя, о том, как меняется свет к вечеру, о том, что иногда достаточно просто посидеть рядом. Король же брал её с собой на короткие прогулки по стенам дворца, показывал, как устроены укрепления, рассказывал про историю этих мест — и в этих рассказах Элис чувствовала не груз ответственности, а приглашение стать частью чего‑то большого, но не пугающего.

А Лиам исполнил своё обещание: он провёл её по всем тайным ходам, которые знал, и даже по тем, о которых догадывался. Они смеялись, когда чуть не столкнулись с дворецким в узком проходе за старым гобеленом, и замирали, слушая, как внизу, в парадных залах, звучит музыка, а здесь, в тишине коридоров, она кажется совсем другой — будто принадлежит только им двоим. Лиам стал для неё не просто братом, а тем самым человеком, с которым можно быть неловкой, смешной, усталой — и всё равно оставаться любимой.

Однажды настал день, когда во дворце устроили большой бал в честь её возвращения. Зал утопал в огнях, музыканты играли так, что казалось, будто сама музыка кружится в танце, а придворные в роскошных нарядах скользили по паркету, будто родились для этого блеска. Элис надела платье цвета утреннего неба, а на запястье снова был тот самый браслет — зелёные камни мягко поблёскивали в свете сотен свечей.

Сначала ей было интересно: она смотрела на всё широко раскрытыми глазами, ловила взгляды, улыбалась в ответ, танцевала с Генри, с Лиамом, даже с королём, который вдруг оказался удивительно лёгким партнёром. Но довольно скоро она почувствовала, как эта красота становится утомительной: слишком много взглядов, слишком много ожиданий, слишком много слов, в которых не было ни капли правды.

Она тихонько отошла к окну, где было чуть тише, и там её нашёл Василий — он каким‑то непостижимым образом пробрался сквозь толпу и теперь важно сидел на подоконнике, оглядывая зал с видом судьи, которому всё это не очень нравится.

— Ну что, — фыркнул он. — Я же говорил: не так тут и весело. Поначалу интересно, но быстро устаёшь от этого блеска. Лучше бы вместо всех этих люстр поставили миску сливок.

Элис тихо рассмеялась и села рядом, опустив плечи, будто сбрасывая с себя тяжесть парадного образа.

— Ты прав, — призналась она. — Здесь красиво… но я бы сейчас отдала всё за тихий вечер в поместье, когда мы сидим у камина, ты ворчишь, Анна рассказывает истории, а Генри просто держит меня за руку.

Василий чуть наклонил голову, будто признавая справедливость её слов:

— Вот это я понимаю. Это жизнь. А это… — он махнул лапой в сторону зала, — это спектакль. Пусть другие играют. А мы с тобой знаем, где настоящее.

И вот наступил день свадьбы. Он пришёл не как гром среди ясного неба, а как что‑то естественное. Церемония проходила в королевском дворе, и всё вокруг было украшено белыми цветами с зелёными акцентами — не кричащими, а нежными, будто сама природа решила стать частью этого дня. Арки из жасмина и плюща, дорожки, усыпанные лепестками, лёгкий ветерок, который играл с лентами и кружевами…

Элис шла по этой дорожке не торопясь, чувствуя каждый шаг, каждый вдох. Рядом был Генри — спокойный, уверенный, но в его глазах она видела то же волнение, что и в своём сердце: не страх, а трепет перед тем, что они делают. По обе стороны стояли те, кто стал ей семьёй: королева, которая улыбалась сквозь слёзы; король, который держал спину прямо, но смотрел на неё с такой нежностью, что становилось тепло; Лиам, который изо всех сил старался выглядеть серьёзным, но всё равно подпрыгивал от нетерпения; Анна, которая держала букет и шептала: «Ты прекрасна». А где‑то в толпе, важно вышагивая между гостями, шёл Василий — без банта, но с особой миссией: «Я тут, чтобы следить, чтобы всё было по правилам. И чтобы никто не съел торт до начала».

Когда они встали друг напротив друга, под аркой, увитой цветами, мир будто стал тише. Музыканты не играли, придворные не шептались, даже ветер на мгновение замер. И в этой тишине прозвучали их клятвы — не громкие, не пафосные, а простые и честные.

Генри взял её руки в свои и сказал:

— Я обещаю быть рядом не только тогда, когда всё хорошо, но и тогда, когда будет тяжело. Обещаю слушать тебя, даже когда ты молчишь. Обещаю напоминать тебе, какая ты сильная, если вдруг ты забудешь. И обещаю каждый день делать так, чтобы ты чувствовала: ты дома.

Элис посмотрела ему в глаза и тихо, но твёрдо произнесла:

— Я обещаю не прятать от тебя свои страхи и свои радости. Обещаю быть той, кто заметит, когда ты устал, и просто посидит рядом. Обещаю помнить, что мы — команда. И обещаю, что даже если мир снова станет тёмным, мы найдём дорогу, потому что будем идти вместе.

Слова прозвучали, кольца были надеты, и когда Генри наклонился, чтобы поцеловать её, весь двор взорвался аплодисментами, криками и смехом. Но для Элис и Генри в этот миг существовали только они двое — и та тихая, крепкая нить, которая теперь связывала их навсегда.