Василий замер, наклонил голову набок и уставился на них, будто подозревая, что над ним подшутили.

— Что такое? — буркнул он, дёргая ухом. — Что я опять сказал не то?

Анна наклонилась к нему и тихо прошептала:

— Ничего. Просто мы очень тебя любим.

Кот фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на довольство.

— Ладно, — пробурчал он. — Но сливки всё равно должны быть с пенкой. Это не обсуждается.

Завтрак начался тихо и спокойно: тёплый хлеб, мёд, фрукты, чай с мятой. Элис ела медленно, прислушиваясь к себе. Впервые за долгое время она не чувствовала, что должна быть готова к удару в спину. Рядом были те, кто знал её настоящую — и всё равно оставался рядом.

А впереди её ждала встреча с королём и королевой. Но сейчас, в этом свете, за этим столом, она могла позволить себе просто быть Элис — усталой, красивой, любимой и готовой сделать следующий шаг.

глава 21

Глава 21

После завтрака Элис тихо выскользнула из столовой, не желая снова становиться центром всеобщего внимания, и направилась в сад. Утренний воздух был прозрачным и свежим, будто вымытым росой; солнечные лучи скользили по траве, зажигая в каждой капельке крошечные искры.

Она шла по извилистой дорожке, пока не оказалась в укромном уголке, где розовые кусты сплетались над головой, образуя живой навес. Здесь было тихо — только где-то далеко звенел голос садовника да порхали бабочки, не замечая ничего, кроме цветов.

Элис остановилась у мраморной скамьи, села и, не удержавшись, снова подняла руку, чтобы полюбоваться браслетом. В мягком рассеянном свете зелёные камни казались живыми: они не просто блестели — они будто хранили в себе отголосок леса, прохладу утреннего ветра и тихий шёпот листвы. Золото оправы мягко обнимало камни, а бриллианты рассыпались вокруг них, как брызги света.

Она провела пальцем по гладкой поверхности, чувствуя лёгкое тепло металла, и улыбнулась — тихо, почти про себя. Это был не просто подарок. Это было признание: её увидели, её поняли, её приняли такой, какая она есть.

— Он и правда великолепен, — раздался голос позади неё.

Элис подняла глаза и увидела Генри. Он стоял чуть поодаль, будто не хотел спугнуть её уединение, но и не мог остаться в стороне. Потом он подошёл ближе, остановился рядом и на мгновение, совсем легко, обнял её за талию — не крепко, не властно, а так, словно хотел просто напомнить, что он здесь, что она не одна.

— Ты всё ещё переживаешь, — не спросил, а скорее констатировал он, чуть наклонив голову, чтобы поймать её взгляд. — Я вижу. Даже когда улыбаешься, в глазах остаётся эта тень.

Элис вздохнула, но не опустила взгляд. Ей не хотелось прятаться от него.

— Да, — призналась она. — Немного. Сегодня… сегодня всё кажется таким хрупким. Будто если я сделаю неверный шаг, всё это — сад, этот браслет, твоё спокойствие, Анна, которая так искренне радуется… будто всё это исчезнет, и я снова окажусь в той комнате, в цепях, среди чужих лиц.

Генри сел рядом с ней на скамью, не слишком близко, но так, чтобы их плечи почти касались.

— Это нормально — бояться, — тихо сказал он. — Ты столько времени жила, в обмане. И то, что ты сейчас позволяешь себе радоваться, значит, что ты сильнее, чем думаешь. Но страх не делает тебя слабой. Он просто говорит, что тебе не всё равно.

Он чуть улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что Элис почувствовала, как внутри что-то тихо оттаивает.

— Сегодня тебе не нужно быть храброй ради кого-то, — продолжил Генри. — Тебе не нужно стоять прямо и смотреть в глаза королю и королеве так, будто ты ничего не боишься. Если хочешь, мы можем просто посидеть здесь, пока солнце не поднимется выше. Если хочешь, можем вернуться в дом и пить чай с Анной, пока она будет рассказывать про то, как в детстве пыталась испечь пирог и подожгла кухню. Если хочешь, можем вообще никуда не идти — хотя, — он чуть прищурился, — Василий, скорее всего, объявит нам бунт, если обед задержится.

Элис рассмеялась — тихо, но искренне, и этот смех стёр с её лица остатки напряжённости.

— Спасибо, — прошептала она, глядя на него. — За то, что не говоришь мне «не бойся». За то, что просто сидишь рядом.

— Я буду сидеть рядом, — спокойно сказал Генри. — И пойду с тобой. И если вдруг тебе станет слишком тяжело, я просто возьму тебя за руку. Не для того, чтобы тянуть вперёд, а чтобы ты чувствовала: ты не падаешь.

Элис снова посмотрела на браслет, и теперь в его блеске ей виделось не только прошлое, но и будущее — то, в котором есть место и страху, и надежде, и теплу.

— Ладно, — сказала она, выпрямляясь, но уже без прежней скованности. — Я в порядке. Правда. Просто мне нужно было немного времени, чтобы… собрать себя заново.

Генри кивнул, будто принимая её слова не как обещание, а как честный ответ.

— Тогда, может, прогуляемся до фонтана? — предложил он. — Говорят, там сегодня плавают особенно важные утки. Анна утверждает, что они смотрят на всех с таким видом, будто знают все дворцовые тайны.

Элис улыбнулась шире, уже почти по-настоящему:

— Пойдём. Если утки такие мудрые, может, подскажут, как вести себя с королём и королевой.

Они медленно пошли по дорожке, не торопясь, позволяя саду обнимать их тишиной и светом. И с каждым шагом тревога становилась чуть тише, уступая место чему-то новому — не безмятежности, нет, но уверенности: что бы ни ждало впереди, она не пойдёт туда одна

Глава 22

Глава 22

У фонтана уже стояла Анна — в том самом нежно‑голубом платье, с корзинкой в руках, а рядом важно вышагивал Василий в своей обновлённой шляпке. Увидев Элис и Генри, Анна радостно взмахнула корзинкой, и по саду тут же поплыл тёплый аромат свежей выпечки.

— А вот и вы! — воскликнула она, подбегая. — Я тут подумала: если уж сегодня такой важный день, то без пирожков никак нельзя. С вишней, с творогом и… один с капустой — на всякий случай, вдруг Василий решит, что он не такой уж и привереда.

Кот фыркнул, но его нос тут же заинтересованно дёрнулся в сторону корзинки.

— Я ничего не обещаю, — важно заявил он. — Но если пирожки маленькие и аккуратные, я, возможно, проявлю великодушие.

Элис рассмеялась и взяла из корзинки тёплый пирожок. Откусила — и на секунду закрыла глаза: сладость вишни, чуть терпкая кислинка, мягкое тесто… Это было так по‑домашнему, так просто, что тревога, ещё недавно сжимавшая грудь, снова чуть отступила.

Они подошли к кромке воды, и тут же к ним подплыли утки — не робко, а с видом знатоков: мол, мы знаем, когда приносят угощение. Элис раскрошила кусочек пирожка, бросила на воду, и утки деловито принялись за трапезу.

— Смотри, — шепнула Анна, наклоняясь к Элис, — вон та, в тёмном оперении, — она всегда первая. Прямо как хозяйка тут.

— Наверное, у неё в клюве список требований, — хмыкнул Генри, бросая уткам ещё крошку. — «Минимум три вида хлеба, и никаких сухарей».

— И сливки, — добавил Василий, усаживаясь на бортик. — Сливки — это база. Без сливок даже утка не утка.

Все снова рассмеялись, и этот смех был как лёгкий ветерок, который сдувает с плеч тяжесть грядущего дня.

Анна искоса поглядывала на браслет, пока кормила уток, и наконец не выдержала:

— Он так красиво переливается… Особенно когда солнце падает вот так, наискосок. Знаешь, мне кажется, эти камни будто знают тебя. Как будто они ждали именно тебя.

Элис коснулась браслета, ощутив под пальцами привычное тепло золота.

— Мне тоже так кажется, — тихо призналась она. — Будто он не просто украшение, а… часть чего‑то большего. Или напоминание, что есть люди, которые верят в меня.

Генри чуть улыбнулся, не сводя с неё спокойного, уверенного взгляда:

— Ты заслуживаешь, чтобы в тебя верили.

Василий, который к этому моменту уже незаметно стащил один маленький пирожок, замер с полным ртом, потом прожевал и заявил: