— Ещё не время для подвигов. Сядь и доедай кашу.

— Ты хуже Василия, — проворчала Анна, но послушалась.

Элис была счастлива. Впервые за долгое время она чувствовала, что нужна, что её дар приносит пользу, что рядом с ней люди, которым она дорога. Но счастье — штука коварная: именно оно заставляет забыть о том, чтоэто скоро все закончится.

И беспокойство и тревога напомнили о себе.

Однажды утром Элис проснулась раньше обычного, ещё до рассвета, и лежала в тишине, глядя в потолок. Считала дни. И вдруг — будто ледяной водой окатили. До её двадцатилетия оставалось две недели. Две недели — и пророчество потеряет силу. Но две недели — это ведь почти ничего. А что, если… что, если за это время что-то случится?

Она села на кровати, обхватив колени, и в голове зазвучал голос матери: «Мы договорились о браке. Провидица предупредила: если вы полюбите друг друга до твоего двадцатилетия, вас ждёт гибель». До двадцати — гибель. После — свобода. Но что, если «до» — это не дни, а часы? Что, если один-единственный взгляд, одно-единственное прикосновение — и всё?

Она посмотрела на свою руку, на которой до сих пор горела тёплая память от его пальцев.

— Нет, — твёрдо сказала она сама себе. — Я не могу. Не сейчас.

Василий, который спал на соседней подушке, приоткрыл один глаз:

— Опять разговариваешь сама с собой? Это дурной знак.

— Василий, сколько нам ехать до домика?

Кот мгновенно проснулся, сел и уставился на неё:

— Зачем?

— Мне нужно вернуться. До дня рождения. Если я останусь здесь…

— Если ты останешься здесь, ты придумываешь причины бежать. А если уедешь — будешь придумывать причины вернуться. Это не дорога решает, Элли. Это ты.

— Ты не понимаешь! — Элис вскочила, и голос её дрогнул. — Я чувствую… Я не могу объяснить, но когда он рядом, я забываю обо всём. О пророчестве, об опасности, о том, что мне нельзя. И это пугает меня больше всего.

Василий помолчал, потом тихо произнёс:

— Я понимаю. Поверь мне, я понимаю лучше, чем ты думаешь. Но бегство — не выход. Ты должна быть там, где твоя сила, а не там, где твой страх.

Но Элис уже решила. Она достала свою сумку — ту самую, с которой приехала, — и начала складывать травы, склянки, записи. Аккуратно, бережно, словно собирала не вещи, а кусочки той жизни, к которой хотела вернуться.

На завтраке она молчала. Анна, заметив это, наклонилась к ней и шепнула:

— Ты собираешься уехать, да?

Элис вздрогнула:

— Как ты…

— Я вижу. У тебя тот же взгляд, какой был у меня, когда я поняла, что болезнь не отпустит. Взгляд человека, который готовится к чему-то, чего не хочет.

Элис не ответила. Она смотрела на тарелку, но видела не кашу, а дорогу, петляющую сквозь лес к маленькому домику.

Генри тоже почувствовал, что что-то не так. Когда после завтрака Элис вышла в сад, он нашёл её там — она стояла у пруда, глядя на воду, в которой отражалось утреннее небо.

— Вы уезжаете, — сказал он. Не спросил — сказал.

Элис обернулась. В его глазах не было ни удивления, ни обиды — только тихая, глубокая грусть, от которой у неё перехватило дыхание.

— Мне нужно. До моего дня рождения осталось совсем мало. Я должна быть дома.

— Домой, — повторил он. — К домику в лесу. К одиночеству.

— Это мой дом.

— Это ваша клетка, Элли. И вы сами это знаете.

Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. И именно поэтому нужно было уходить — пока не стало поздно.

— Я вернусь, — сказала она тихо. — После.

— Если «после» наступит, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая горечь, что Элис почувствовала, как сердце раскололось надвое.

Глава 11

Глава 11

Они выехали на следующее утро. Генри не поехал с ними — он проводил их до кареты, помог Элис сесть, и их руки соприкоснулись в последний раз. Она смотрела на него через окно, пока карета не свернула за поворот, и он не исчез из виду.

Василий молчал всю дорогу. Не ворчал, не подкалывал, не рассказывал баек. Просто сидел рядом, сопел и изредка поправлял шляпку.

На второй день пути, когда они остановились на ночлег в придорожной таверне, Элис не могла уснуть. Она лежала, глядя в потолок, и считала: двенадцать дней. Двенадцать дней — и свобода.

— Василий, — позвала она шёпотом.

— М? — отозвался он, не открывая глаз.

— Ты думаешь, я поступаю правильно?

— Я думаю, ты поступаешь так, как можешь. А правильно или нет — покажет время.

На третий день, к вечеру, показался знакомый лес. Дубы стояли величаво, как старые друзья, и Элис впервые за долгое время почувствовала, что дышит полной грудью.

Но у домика её ждал сюрприз.

На крыльце сидели двое. Седой, крепкий мужчина с суровым лицом и женщина с добрыми, но усталыми глазами. Увидев Элис, женщина вскочила и бросилась к ней:

— Элли! Доченька!

— Мама? Папа?! — Элис замерла, не веря своим глазам. — Что вы здесь делаете?

— Мы приехали к тебе, — ответил Дональд, и голос его, обычно сдержанный, дрогнул. — Мы не могли ждать. Хотели убедиться, что с тобой всё хорошо.

Эльза обняла дочь, прижала к себе и заплакала — тихо, счастливо, безнадёжно:

— Мы так переживали. Мы искали тебя. Ездили, спрашивали…

— Вы искали меня? — Элис отстранилась, глядя на мать. — Где?

— По дорогам, в тавернах. Мы узнали, что ты уехала с графом, — тихо сказал Дональд. — Мы догоняли вас, но не смогли. А потом решили приехать сюда и ждать.

Элис почувствовала, как нежность и любовь сплелись в один тугой узел внутри. Они ехали за ней. Беспокоились. Ждали.

— Я в порядке, — тихо сказала она. — Я помогла девушке. Она была больна, и я…

— Мы знаем, — Эльза погладила её по щеке. — Мы знаем, какая ты. И мы гордимся тобой.

Они вошли в домик, и Элис вдруг увидела его другими глазами: маленький, тесный, но — свой. Василий с достоинством прошёл к своей подушке, свернулся калачиком и довольно заурчал.

Следующие дни были странными и тёплыми. Эльза готовила — она всегда умела превратить горсть муки и пару яиц в пирог, от которого дух захватывало. Дональд чинил крыльцо, молча, аккуратно, и Элис думала: вот так, наверное, и выглядит настоящая семья — не в громких словах, а в починенном крыльце и тёплом пироге.

Но за этой тёплой идиллией Элис чувствовала нарастающее беспокойство. Каждый вечер, засыпая, она считала дни. Десять. Восемь. Шесть. И с каждым днём образ Генри вставал перед глазами всё чётче: его взгляд, его голос, его рука, которая так бережно придерживала её за талию у книжной полки.

А родители наблюдали за ней и переглядывались. Эльза видела, как дочь то улыбается невпопад, то замирает, глядя в окно. Дональд хмурился, но молчал — он всегда молчал, когда не знал, что сказать.

Глава 12

Глава 12

Карета остановилась у домика под вечер, когда солнце уже повисло над макушками дубов, заливая лес рыжим, тёплым светом. Генри выехал из-за поворота тропы первым — верхом, запылённый, с тёмными кругами под глазами, но с таким выражением решимости на лице, будто он держал в руках не поводья, а судьбу.

Элис сидела на крыльце, перебирая травы. Василий дремал у её ног, изредка подёргивая усами во сне. Услышав стук копыт, кот мгновенно вскочил, шляпка съехала на нос, а шерсть на загривке поднялась дыбом — но, узнав графа, успокоился, хотя и не полностью: что-то в его позе осталось напряжённым, как натянутая струна.

— Генри? — Элис поднялась, отряхнув подол. — Что вы здесь делаете? Как вы нас нашли?

Генри спешился, подошёл быстро, но не бросился к ней, а остановился на расстоянии вытянутой руки, словно боялся спугнуть.

— Элли, мне нужно вам кое-что сказать. То, что я узнал после вашего отъезда. Я не мог написать это в письме. Я не мог доверить это бумаге.

— Что случилось? — голос Элис дрогнул.

— Я связался с королевской семьёй. Через доверенного человека, через тайную службу. Я рассказал им о вас. О вашем даре. О светлой магии, которая проявилась, когда вы лечили Анну.