— Ладно. Признаю. Пирожки хорошие. Но это не значит, что я теперь буду всем улыбаться. У меня имидж.

Анна хихикнула:

— Твой имидж — это кот, который ворчит, но первым прибегает на запах еды.

— Это не имидж, — буркнул Василий. — Это стратегия выживания.

Смех снова прокатился над водой, и даже утки будто одобрительно крякнули, словно тоже были довольны этой минутой.

Но тут к фонтану подошёл дворецкий — в строгом камзоле, с безупречно прямой спиной. Он поклонился, сдержанно, но с теплотой во взгляде.

— Прошу прощения, что прерываю, — сказал он. — Карета готова. Дорога до дворца займёт около трёх часов, и, учитывая важность встречи, лучше выехать заблаговременно. Кучера уже ждут.

Улыбка на лицах слегка померкла, но не исчезла совсем — она просто стала тише, бережнее, будто все старались удержать её, как хрупкий огонёк на ветру.

Анна тут же схватила Элис за руку и крепко сжала:

— Ты справишься. Я знаю. И я буду думать о тебе каждую минуту. А когда ты вернёшься… ну, или когда всё случится, мы снова будем сидеть вот так, только уже с тортом. С большим. И с кремом. И, может быть, даже с фейерверками.

Элис улыбнулась ей — искренне, без надрыва:

— Договорились. С тортом и фейерверками.

Василий вздохнул, снял шляпку, прижал её к груди и торжественно произнёс:

— Если что, я буду тут. И буду следить, чтобы никто не съел мой кусок торта заранее. Это моё право как морального поддержки.

Генри протянул Элис руку:

— Пора. Но мы не торопимся. Мы просто едем туда, где тебя ждут. И ты не одна.

Они неспешно пошли по дорожке к парадному двору, где уже стояла карета — тёмно‑бордовая, с гербом герцогства на дверце, запряжённая сильными, спокойными лошадьми. Слуги почтительно расступились, а кучер приподнял шляпу.

Элис на мгновение задержалась у ступеней, оглянулась на сад, на фонтан, на розовые кусты, на дорожку, по которой они только что шли. Всё это было её убежищем, её островком спокойствия. Но теперь ей предстояло шагнуть дальше.

Она поднялась в карету, села у окна, и Генри сел напротив, спокойно, уверенно, будто заранее знал, что ей будет спокойнее видеть его лицо. Анна осталась у ступеней, махала рукой, пока карета не выехала за ворота, а Василий уселся рядом с ней, тоже махал — одной лапой, вторую крепко прижимал к груди, будто удерживал всё то тепло, которое они только что разделили.

Лошади тронулись, колёса мягко застучали по брусчатке, и сад постепенно скрылся за поворотом. Но Элис всё ещё чувствовала на запястье лёгкое тепло браслета, а в груди — то самое тихое, упрямое спокойствие: она не одна, и этого достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

глава 23

Глава 23

Дорога плавно поднималась на холм, и вдруг лес расступился, будто сам хотел показать то, что прятал за собой. Впереди, на самой вершине, раскинулся дворец — огромный, светлый, точно сотканный из солнечных лучей и белого камня. Башни тянулись к небу, как пальцы, стремящиеся дотянуться до облаков, а окна вспыхивали бликами, будто подмигивали путникам: «Мы ждали вас».

Элис прильнула к окну кареты, и на мгновение у неё перехватило дыхание. Именно таким она его себе и представляла — не холодным и грозным, как те мрачные стены, что окружали её в последние месяцы, а живым, величественным, словно сам воздух вокруг него был чище и светлее.

— Вот он, — тихо произнёс Генри, тоже глядя вперёд, но не отрывая взгляда от Элис, будто хотел сперва увидеть, как она воспримет это зрелище. — Дворец. Дом, который столько лет ждал, когда ты вернёшься.

Элис медленно выдохнула, будто боялась спугнуть этот миг.

— Он… не пугает, — призналась она, чуть склонив голову. — Странно, но он не кажется враждебным. Он будто… просто есть. И готов .принять, новую гостью.

Генри чуть улыбнулся:

— Иногда самое большое мужество — это позволить себе не бояться того, что должно пугать.

Карета выехала на открытое пространство, и теперь дворец предстал перед ними во всей своей красоте: широкие лестницы, ведущие к главным воротам, стройные колонны, изящные арки, а на шпилях — золотые флюгеры, ловившие каждый порыв ветра. По бокам дороги тянулись аллеи, где статуи будто застыли в вечном ожидании, а внизу, у подножия холма, раскинулся город — шумный, пёстрый, живой.

— Знаешь, — вдруг сказала Элис, снова касаясь браслета, — когда я жила в лесу, я часто смотрела на небо и думала: где‑то есть место, где всё устроено иначе. Где люди не прячут свои лица за улыбками, где можно просто быть собой. Я не знала, что это место — здесь. Или что оно вообще существует.

— Может, оно и не было таким всегда, — спокойно ответил Генри. — Может, оно стало таким именно потому, что ждало тебя. Не как инструмент, не как сосуд для силы, а как ту, кто сможет его оживить.

Элис тихо рассмеялась, но в этом смехе не было ни насмешки, ни сомнения — только тихое принятие.

— Ты умеешь сказать так, что даже самые большие слова перестают казаться пустыми.

Колёса мерно стучали, приближая их к воротам, и с каждым оборотом тревога внутри Элис не нарастала, а, наоборот, укладывалась куда‑то глубоко, уступая место чему‑то новому — не безмятежности, нет, но спокойному, твёрдому пониманию: она идёт туда не одна.

Когда карета наконец остановилась у подножия лестницы, кучер распахнул дверцу, и в салон ворвался свежий, пахнущий цветами и камнем воздух столицы. Элис на секунду задержалась, глядя на Генри.

— Я готова, — сказала она, и в этих словах не было бравады, только честность. — Но… если можно, пусть ты будешь рядом. Хотя бы на шаг впереди или на шаг позади. Просто чтобы я знала, что ты здесь.

Генри первым вышел из кареты, протянул ей руку и, когда она оперлась на неё, тихо, так, чтобы слышала только она, произнёс:

— Я здесь. И я не уйду.

Они поднялись по ступеням, и стражники у ворот, сначала строгие и неподвижные, вдруг чуть склонили головы — не как перед незнакомкой, а как перед той, чьё возвращение было предсказано в старых легендах.

Двери распахнулись, впуская их внутрь, и Элис переступила порог. Мраморные полы, высокие своды, шёпот шагов, которые тут же подхватывало эхо… Всё это было чужим и в то же время странно знакомым, будто она когда‑то давно уже ходила по этим залам, просто забыла.

В конце длинного зала, у трона, стояли король и королева. Они не двигались, не кричали, не требовали объяснений — они просто смотрели. И в глазах королевы Элис вдруг увидела то, от чего у неё на миг остановилось сердце: узнавание. Не формальное, не холодное, а живое, материнское, будто сквозь годы и расстояния она всё ещё видела перед собой ту самую маленькую девочку, которая когда‑то исчезла в сумерках леса.

Король сделал шаг вперёд и тихо, но так, что его голос разнёсся по всему залу, произнёс:

— Добро пожаловать домой, дочь моя.

И в этот миг Элис поняла: всё, что было раньше — лес, уроки Василия, дорога, подземелье, страх и надежда, — всё вело её именно сюда. Не к трону, не к титулу, а к этому мгновению, когда кто‑то называет её дочерью, и в этом слове нет ни расчёта, ни выгоды, а только любовь.

глава 24

Глава 24

Официальная часть встречи в тронном зале длилась ровно столько, сколько требовалось, чтобы соблюсти протокол: поклоны, сдержанные речи, формальные слова о долге и чести. Но стоило последним придворным покинуть зал, как король снял тяжёлую цепь с гербом и положил её на столик у двери — будто отложил в сторону саму тяжесть короны, хотя бы на этот вечер.

— Здесь мы не король и королева, — тихо сказал он, глядя на Элис с той особой внимательностью, какой смотрят на что‑то очень дорогое, боясь спугнуть. — Здесь мы просто родители, которые наконец‑то увидели свою дочь.

Их провели в малую гостиную — не ту парадную, где всё сверкает и давит величием, а уютную, залитую мягким светом от высоких окон. На стенах висели старые портреты, на полках стояли книги в потрёпанных переплётах, а на низком столике дымился чайник и лежали тонкие ломтики пирога — совсем не дворцового, а такого, какой пекут для своих.