Элис закрыла глаза и потянулась к этому свету внутри себя — не чтобы изгнать что-то, не чтобы вылечить, а просто чтобы почувствовать. Тёплое, живое сияние шевельнулось в груди, робко, как котёнок, пробующий лапы. Она выпустила его на кончик пальца — и там вспыхнул крошечный, чистый огонёк, похожий на светлячка. Он не жег, не резал, не рвал пространство на части — он просто был.

Элис рассмеялась — тихо, удивлённо, будто впервые в жизни сделала что-то только для себя. Она перекатывала этот огонёк с пальца на палец, заставляла его расти и сжиматься, превращать в тонкие нити света, которые сплетались в узоры и тут же рассыпались искрами. Это не была боевая магия, способная разорвать врагов на части. Но это была её магия. Спокойная, светлая, упрямая.

— Никогда не видел ничего красивее, — раздался тихий голос за её спиной.

Элис вздрогнула и обернулась. На пороге стоял Генри. Его камзол был помят, волосы слегка растрепаны, а под глазами всё ещё лежали тёмные тени от бессонной дороги. Но в его взгляде не было усталости — только восхищение, чистое и искреннее.

Он спустился по ступеням и сел рядом, не слишком близко, но так, чтобы она чувствовала его присутствие.

— Ты играешь с магией, как ребёнок с солнечными зайчиками, — улыбнулся он. — И знаешь, что самое удивительное? Ты не боишься её. Ты не просишь её быть другой. Не требуешь, чтобы она стала грозной или разрушительной. Ты просто… принимаешь.

Элис опустила взгляд на свои ладони, и огонёк погас, оставив после себя лишь лёгкое тепло.

— Я хотела, чтобы она была другой, — призналась она, чуть нахмурившись. — Вчера, в той комнате, я думала: если бы я могла просто разорвать их на части… если бы у меня был боевой дар…

— Но ты не такая, — мягко перебил Генри. — И в этом твоя сила. Ты не разрушаешь. Ты возвращаешь свет. Ты спасаешь. Анна жива, потому что ты не стала жечь всё вокруг. Я здесь, потому что ты умеешь видеть добро даже там, где его почти не осталось.

Элис посмотрела на него — и вдруг увидела не графа, не спасителя, не того, кто пришёл забрать её к королю и королеве. Она увидела человека, который прошёл сквозь ночь, не зная, успеет ли, и всё равно шёл. Человека, который смотрел на её магию и видел не инструмент, не угрозу, не способ получить власть — а её саму.

Они замерли, глядя друг на друга. В этом взгляде было всё: благодарность и нежность, усталость и надежда, страх перед будущим и тихое обещание: «Я не оставлю тебя».

Генри медленно протянул руку и осторожно коснулся её пальцев — так бережно, будто боялся спугнуть. Элис не отдёрнула руку. Вместо этого она чуть наклонилась вперёд, и в этот момент весь мир будто замер, чтобы не помешать.

Их губы встретились — не в порыве, не в отчаянной попытке забыться, а в тихом, нежном признании. Поцелуй был неторопливым, словно они оба хотели запомнить каждую секунду, каждый вздох, каждое мгновение, когда боль вчерашнего дня наконец-то отступила, уступив место чему-то тёплому и живому.

Когда они отстранились, Элис прислонилась лбом к его плечу, вдыхая запах дорожной пыли, дыма и чего-то бесконечно надёжного. Генри обнял её, притянув чуть ближе, и прошептал:

— Теперь ты можешь не бояться. Я рядом. И мы пройдём через всё. Даже через встречу с королём и королевой. Даже через то, что ждёт тебя во дворце.

Элис улыбнулась, закрывая глаза. Впервые за долгое время она почувствовала, что может просто выдохнуть.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что ты не даёшь мне хотеть стать кем-то другим. За то, что видишь меня настоящую.

Генри коснулся губами её виска, едва ощутимо, как обещание, которое обязательно сбудется.

глава 17

Глава 17

Василий проснулся от того, что солнечный луч нагло пробрался сквозь щель в ставне и упёрся ему прямо в нос. Кот чихнул, дёрнул ухом, приоткрыл один глаз — и тут же округлил его, уставившись на крыльцо, где Элис и Генри сидели рядом, прижавшись плечами, и тихо о чём-то говорили.

— Ну всё, — проворчал Василий, сползая с лавки и поправляя шляпку, которая за ночь съехала ему на затылок. — Я сплю пять минут, а они уже строят династию. Кто-нибудь вообще подумал, что я голоден? Что у меня стресс после подземелий? Что я, между прочим, герой, а не просто пушистый аксессуар?

Элис рассмеялась — впервые легко, без надрыва, будто смех наконец-то перестал царапать горло. Она повернулась к коту, и в её глазах мелькнуло то самое тепло, которое не могли вытравить ни цепи, ни предательство.

— Прости, Василий, — сказала она, улыбаясь. — Мы немного… увлеклись.

— Немного! — фыркнул кот, усаживаясь на порог и демонстративно вылизывая лапу. — Да у вас тут уже, наверное, планы на свадьбу, герб придумываете, а я даже не в курсе.

Генри тоже рассмеялся, и этот смех стёр с его лица остатки той каменной собранности, с которой он ворвался в ритуальную комнату. Он встал, потянулся, и в этом простом движении чувствовалась не только усталость, но и облегчение — будто тяжёлый груз наконец-то можно было поставить на землю.

— Никакой династии, — спокойно сказал он, глядя на Василия. — Просто… мы рады, что все живы. И что мы вместе.

— «Вместе» — это хорошо, — буркнул Василий, но уже мягче, без прежней колючести. — Но «вместе» не означает, что можно забывать про еду. У меня нервная система, между прочим. Ей нужны белки. И, желательно, горячие.

Элис поднялась, подошла к коту и присела рядом, осторожно погладив его по спине. Василий на секунду замер, потом фыркнул, но под её рукой расслабился.

— Ты прав, — тихо сказала она. — Нам всем нужно отдохнуть. И поесть. И выспаться по-настоящему, а не урывками.

Генри кивнул, задумчиво глядя куда-то вдаль, туда, где тропа, петляя между деревьями, уходила к дороге.

— Недалеко отсюда есть постоялый двор, — сказал он. — «У трёх дубов». Я останавливался там пару раз. Хозяин — старик Маркус, готовит так, что даже камень попросит добавки. Если доберёмся до заката, сможем нормально отдохнуть. До замка ещё два дня пути, и лучше ехать не из последних сил.

— Два дня? — Элис на секунду нахмурилась, будто только сейчас осознала, сколько всего впереди. — А если… если король и королева уже ждут? Если они думают, что я приеду сразу?

Генри подошёл к ней и мягко коснулся её плеча — не как граф, не как защитник, а как тот, кто просто хочет, чтобы она не боялась.

— Они знают, что мы едем, — спокойно сказал он. — Я оставил вестника в ближайшей деревне. Он доложил, что ты в безопасности и мы направляемся во дворец. Они не станут торопить. Для них главное — что ты жива.

Элис кивнула, но в её взгляде всё ещё мелькала тень сомнения. Она посмотрела на свои руки — на ссадины, на тонкие шрамы, которые останутся после цепей, — и тихо произнесла:

— Знаешь, я только сейчас вспомнила… вчера был мой день рождения. А я в таком виде предстану перед королем и королевой.

Генри замер, будто кто-то ударил его под дых. На его лице проступило искреннее сожаление — не показное, а настоящее, от которого становилось теплее.

— Прости, — тихо сказал он. — Столько всего случилось… Я даже не подумал. А ведь должен был. Тебе сегодня должно было быть не в подземелье, не в цепях, а… ну, хотя бы с пирогом. С нормальным, праздничным.

Элис слабо улыбнулась, но в этой улыбке не было упрёка.

— Не надо извиняться, — прошептала она. — Если бы не ты… если бы не вы с Василием… то никакого «сегодня» вообще бы не было. Так что… пусть будет пирог на постоялом дворе. Это уже будет праздник.

Василий, который всё это время делал вид, что его очень интересует собственная лапа, вдруг поднял голову.

— Пирог? — переспросил он, навострив уши. — Какой пирог? С чем? Если с капустой — я против. Если с мясом — я за. Если с яблоками — я, пожалуй, тоже за, но без фанатизма.

Элис снова рассмеялась, и этот смех был как глоток свежего воздуха.

— С чем угодно, — сказала она. — Главное, чтобы горячий.