— Наверное, ваш приятель умеет хорошо торговаться, — не смущается лавочник, хотя вижу, что мой случайный выстрел попал в цель.

— Я ещё лучше, — сначала надо нос задрать. — Здесь, здесь и здесь… мелкие дефекты в древесине. Нет, лук не треснет сразу, но всё равно — выглядит он лучше, чем есть на самом деле.

Лавочник улыбается на этот раз недоверчиво.

— Это я ещё те выбрал, у которых в полочке из рога изъянов не было. А вот в этих есть, — опять тычу пальцем.

— Советую поверить, — барон не остаётся в стороне, — парень одарённый, зря болтать не будет.

— Артефактор? — взгляд служителя бога выгоды и наживы становится острым.

— Целитель, — не нахожу нужным врать. — Дерево и рога взяты от живых существ, поэтому я вижу.

По итогу сговариваемся. Пару луков получаю за восемнадцать золотых, но оставшиеся в лавке полдесятка мне пришлось поправить. Далось тяжеловато. Ещё пустил общеукрепляющую волну по организму хитрожопого лавочника.

Выхожу из лавки с ощущением, что меня только что поимели. Несмотря на докомплектование покупок колчанами с парой десятков стрел в каждом. Вздыхаю. Ладно, ещё не вечер, когда-нибудь этот лавочник придёт ко мне, и тогда я обдеру его как липку.

Вручаю луки барону. Тот недоумённо таращится на меня.

— Мой подарок Грову и Дэну. Они давно мечтают.

Барон долго не находит слов. Затем начинает выталкивать их по одному:

— Стэн, зачем это… я и сам бы мог…

— Ваша милость, это мои деньги и я распоряжаюсь ими, как пожелаю. Хотите лишить меня моего законного права?

От избытка чувств барон приобнимает меня за плечи:

— Приезжай ещё. На джерхунов поохотитесь. В этот раз-то некогда было…

Затем он по моей просьбе доставляет меня в графский замок. Даёт письмо для отца. Отчёт сюзерену, наверное.

Я решил немного пожить в городе. Деньги есть, почему бы и нет.

Вечер, замок Тревзен.

— Клосс, я, конечно, это съем, — скептически оглядываю ужин (как они ухитрились сделать его остывшим, ума не приложу!), — потому что голоден. Но если подобное повторится, кого-то придётся высечь на конюшню. Возможно, тебя.

— Больше не повторится, ваша милость, — мажордом учтиво кланяется, лицо непроницаемое. — Ваш визит для всех нас оказался неожиданным. Повар отпросился погостить у родственников.

Как будто повара никто подменить не может. Там целая шайка на кухне каждый день шурудит. И готовит для всей банды, то есть штата слуг каждый день.

После ужина пошёл в гардеробную. Свою. Задумчиво оглядываю обширное и пустое пространство, скуку которого еле-еле развеивает ночной наряд, из которого я давно вырос.

Вопросительно гляжу на Клосса, который молча разводит руками. Звукового сопровождения не требую, и так всё понятно. «Кино и немцы. Кино немое, немцы — тупые», — саркастически комментирует предок. Не знаю, что такое «кино», но полностью с ним согласен. Но наверняка Клосс не сплошь тупой.

— Скажи, Клосс, разве нельзя из бюджета замка выделить небольшую сумму хотя бы на простенькую повседневную одежду? Тренировочный костюм, исподнее?

О чём-то задумывается, поднимает глаза вверх, кажется, въявь слышу, как скрипят шестерни в его голове. Дожидаться конца процесса не собираюсь:

— Посоветуй-ка, где можно приличный костюм заказать. А то я думаю, дом Габена мне не по карману будет.

— Какой суммой располагает Ваша милость?

— На одежду могу потратить не более пятнадцати золотых. Хорошо бы в десять уложиться.

— Улица Роз, восемь. Там шьют для заезжих дворян, баронских семей графства, военных.

Гронкс, улица Роз 8.

Утро следующего дня.

«Сойдёт», — сказал я вчера Клоссу, и вот я здесь. Я-то впервые в жизни, а мой предок, скептически глядя на суету вокруг, высказывается прямо: «Судя по всему, приличных заказов у них давненько не было». Затем советует отойти в сторонку.

Неприятно чувствовать себя чужим рупором, но мне и без того несильно нравилось здесь находиться. И заниматься этим. Предок выбрал фасон, чем-то напоминающий военный, расцветку — глубоко синюю с серебряными окантовками и отмёл все излишества.

— Дюжина золотых, первая примерка — послезавтра.

Не удержался, чтобы не поморщиться. Никак не получается просто прийти, взять и уйти.

— Можно завтра вечером… поздно вечером, — неуверенно говорит главный портной.

— Не надо спешить, — отмахиваюсь, в поместье меня тоже особо не тянет. — Послезавтра так послезавтра. Давайте ещё один костюм. Без изысков, но красивый. Для повседневной носки дома.

— Если Вашей милости будет угодно, есть готовые. Подогнать по размеру недолго.

Выбираю. Тот, что чуть великоват. Буду выглядеть прилично, не хуже Хендрика. Сесилии не к чему будет придраться.

— Замечательно, — радуется невысокий и кругловатый живчик с мерной лентой на плече. — Завтра после обеда можете прийти и примерить. Обойдётся вам в три золотых — и то из-за срочности.

Да, я говорил о срочности. Присмотрел пару рубашек, надо обзаводиться гардеробом, а то мои служанки совсем забыли о таком деле, как глажка одежды младшего Гревиса. Как ни странно, я угадал в том разговоре с семьёй: есть простые рубашки по серебрушке. Но я беру не совсем простые, за две монетки.

Предок отошёл в сторону после выбора парадного наряда.

С чувством облегчения, в том числе в кошельке, полегчавшим на половинный аванс, выхожу на улицу. Здесь, в городе, чувствую себя более спокойно, чем в кругу своей славной и любящей кого угодно, но только не меня семьи. Стражники козыряют, прохожие почтительно уступают дорогу. Красота! Внешний мир наверняка ещё покажет зубы, но в целом он ко мне более благосклонен.

Это что? Читаю вывеску «Белая лилия». Претенциозные двери, важный швейцар, ряд занавешенных изнутри окон. Наверняка вечером мелькают за ними соблазнительные тени и слышится завлекательный женский смех.

Захожу. Швейцар пропускает, невзирая на мой юный возраст. «Морда ты мажорская!», — опять предок бурчит что-то загадочное, но явно грубое.

Гостевой зал заставлен креслами и столиками, лестница слева ведёт на верхнюю галерею вдоль одной стены. Рядом с дверью справа в кресле сидит местная матрона, как я понимаю. Пышно монументальная дама на исходе второй молодости встаёт и подходит ко мне. Видать по всему, из этих. Поразительно, в каких иногда местах люди делают карьеру.

— Приветствую вас, сударыня, — делаю символический почти незаметный поклон.

Матрона фыркает. Наверное, это её способ уважительного приветствия.

— И тебе здравствовать, молодой человек.

Ага, как я и думал — уважения полная телега.

— Какими судьбами к нам? Решили расстаться с девственностью? Не рановато ли?

Я не забыл сделать простецкое и наивное лицо? Слава Праотцу, не забыл, но усилить не помешает.

— Увы, сударыня…

— Называй меня «мадам», — поправляет матрона.

— Увы, мадам, — захожу на вторую попытку. — Я уже лишён благословенной невинности. Меня зверски изнасиловала здоровенная девка. Я не мог сопротивляться, у неё такие могучие… — кручу растопыренными по воображаемым полусферам пальцами, — мускулы.

Мадам расширенными глазами всматривается в моё лицо жестоко обиженного ребёнка. Диаметр полусфер её тоже впечатляет. Чуть не всхлипываю от перенесённого ужаса и унижения.

— Потом она приходила по ночам и безжалостно принуждала меня. Иногда до трёх раз подряд за ночь, — рассказываю об ужасном плаксиво и жалобно. — Слава Праотцу, буквально вчера это кончилось.

— Чего же тогда хотите, Ваша милость? — мадам в полной растерянности.

Моё лицо резко меняется, становится жёстким и злобным.

— Я жажду мести! — мои глаза сверкнули. — Теперь я буду безжалостно овладевать какой-нибудь девкой. Многократно и жестоко! По-всякому! Ещё не знаю как именно, но по-всякому! — выдвигаю решительную челюсть и грозно хмурю брови.

Буква «О», которую изображает рот матроны, преображается в дугу, обращённую вниз. Мадам начинает трястись от смеха. Дошло? Возвращаю себе невинный вид и чистый по-детски взгляд.