— Что на ужин? — тихо спросила она в перила.

— Сядь. Ужин подождёт.

Она села. Даже не стала спорить, а это Лера, у неё спор идёт раньше, чем мысль. Я сходил за градусником, и она посмотрела на него, как на анкету в шесть страниц, которую надо заполнить прямо сейчас, ручкой, не вставая.

— Ген, ну я же говорю, голова.

— Голова я понял. Мне цифра нужна. Ты пила таблетки, они цифру сбивают, и я хочу знать, какая она сейчас.

Она вздохнула, взяла градусник и сунула под мышку. Барон подошёл и лёг на нижнюю ступеньку, привалившись к её ногам, и серая рябь погасла, а с ней и всё остальное. Дальше оставались глаза, руки и градусник.

Тридцать семь и шесть.

Цифра небольшая. Но час назад она выпила ибупрофен, и что она покажет, когда его действие прекратиться, я не знал. Диагноз я по ней ставить не собирался, я не врач и у меня хватало ума его не изображать. Я просто положил её на ось, рядом с таблеткой. Шесть вечера, тридцать семь и шесть.

Аптечка у нас жила на кухне в верхнем ящике, в коробке из-под печенья, и я вытряхнул её на стол. Пластырь. Ещё пластырь, другой фирмы. Третий, детский, с жёлтыми мордочками, откуда он у нас взялся, я не знаю, детей в доме нет. Полпачки ибупрофена, из которой Лера сегодня уже пила утром. Что-то от живота в мятой упаковке, название чуть стёрлось, срок стёрся вместе с ним. Пузырёк йода, бурый до черноты, такой йод у каждого стоит лет с девяностых и переезжает с хозяином из квартиры в квартиру. Глазные капли, просроченные на год. Всё.

Я стоял над этим богатством и думал, что в сервисе у меня в шкафу висит аптечка, где есть жгут, охлаждающий пакет, перевязочный набор, ножницы, и на дверце приклеен список, в котором Палыч раз в месяц галочками отмечает, что кончилось, а потом идёт ко мне с этим списком и показывает его, пока я не выдам денег. Если Мишка на мойке порежет палец, у нас всё есть, вплоть до бумажки, куда записать, кто и когда порезал. А дома два взрослых человека, у одного бизнес, у другой склады в двух странах, и на всё хозяйство — три пластыря и йод из начала двадцатых.

Я сгрёб это добро обратно в коробку.

— Чаю хочешь? С малиной. Я банку открыл.

Она закатила глаза. Чуть-чуть, но закатила, и мне от этого стало легче, чем от градусника. Пока у человека есть силы закатывать глаза, он ещё не больной, он просто раздражённый.

— Давай.

Аптека была в пятнадцати минутах, у поворота на трассу. С тремя пластырями и йодом ночь не переживёшь, это я понимал и без оси.

— Я в аптеку съезжу. Быстро. Ты ляг, телефон положи рядом. Если что, звони, я через десять минут буду тут.

— Ген, я не умираю.

— Я знаю. Поэтому и еду сейчас, пока в скорую звонить не надо.

Она посмотрела на меня, и в этом взгляде было что-то похожее на смех, на который не хватило сил. Я поставил чай на столик у кровати, она легла поверх покрывала, не раздеваясь, и Барон устроился на полу у кровати, положив морду на лапы. Он умеет ложиться так, будто его туда поставили специально.

Аптека оказалась маленькой, с одним окном и девушкой за ним. Лет тридцати, в очках, с усталым лицом, которому с утра задавали одни и те же вопросы. Барон остался дома, и я её видел. Серый фон, усталый, ровный, без зазубрин. И сквозь него тонкая лазурная нитка, чистая, как вода из родника. Ей было не всё равно. После целого дня чужих носов и чужих температур ей всё ещё было не всё равно, и я этому удивился больше, чем удивился бы обратному.

Я сказал, как есть. Тридцать семь и шесть на ибупрофене, голова, горло, две таблетки за день.

— Ибупрофен когда последний?

— Час назад. Полтора уже.

Она спросила про кашель и насморк, ни того ни другого не было, и она сказала, что от носа тогда ничего не надо. Пока. Я, честно говоря, удивился. Я собирался взять всё, в сервисе я так и делаю, если не знаю, что сломалось, беру набор. Здесь набор не предлагали.

— Парацетамол возьмите отдельно. Не комбинированный, там всё вместе намешано, вы потом не поймёте, что сколько дали. Ибупрофен у вас есть, парацетамол будет второй, их можно чередовать. От горла вот это, — она положила на стойку пачку, — рассасывать. Чай липовый, если будет пить. И противовирусное.

— Оно помогает?

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Две недели уже идут с этим. Каждый второй. Горло, температура, ломает. Кому-то помогает. Хуже не будет. В любом случае, вам нужно вызвать врача.

Я поблагодарил и взял пакетик с лекарствами. Домой вернулся через двадцать минут. Чашка на столике стояла пустая, Лера лежала уже под покрывалом, на боку, лицом к двери, с закрытыми глазами. Барон поднял голову и опустил. Я наклонился и поцеловал её в лоб.

Лоб был горячий. Она открыла глаза.

— Ты быстро.

— Померь ещё раз, — я протянул ей градусник.

Тридцать восемь и пять.

Я стоял у кровати с градусником в руке и не двигался. Секунду, две. Час назад было тридцать семь и шесть, и в них сидел ибупрофен. Девушка из аптеки сказала «чередовать», а у парацетамола счёт свой, отдельный.

— Парацетамол, — сказал я, протягивая ей таблетки. — И противовирусное. Запей.

Она села, выпила, легла обратно и закрыла глаза раньше, чем голова дошла до подушки. Я унёс стакан, по дороге запомнил время приема таблетки. Пока есть порядок действий и время следующего шага, есть чувство контроля.

— Я какая-то ватная, — сказала Лера.

Она лежала на спине, смотрела в потолок и говорила медленно, будто каждое слово приходилось сначала поднимать с подушки, и слова были тяжёлые.

— Глазами больно двигать. Вправо смотрю, и больно. Это от усталости, наверное.

— Наверное.

— Ген. Помоги лечь, пожалуйста. Подушку. Мне под спину надо, я так уже не могу.

Я поправил ей подушку, сходил за второй в гостевую и подсунул под лопатки. Она поёрзала, нашла положение и закрыла глаза.

Дальше я делал единственное: носил. Воду поставил справа, поближе к её руке. Липовый чай заварил в кружке с котом и принёс следом. Лера открыла один глаз и посмотрела на кружку так, как смотрят на чужого ребёнка в самолёте.

— Это что?

— Липа. Из аптеки.

— Я липу не люблю.

— Пить надо много. А липа, между прочим, противовирусная, мне в аптеке сказали.

— Ген. Воды.

— Вода тоже вот.

Она посмотрела на два предмета на столике, потом на меня, взяла воду. Липа осталась стоять. Я не стал убирать, пусть стоит, вдруг передумает. Липа, как и я, умеет ждать.

Через час градусник показал тридцать восемь и две. Три десятых вниз. Я ждал, что цифра упадёт и с ней разом упадёт всё остальное, как падает давление в системе, когда открываешь клапан. А она упала чуть-чуть, и это оказалось хуже, чем если бы не упала вовсе.

Лера потянулась к телефону.

— Не надо.

— Мне надо Маше написать. Там договор, я его сегодня не дожала, она не знает, что с ним делать завтра.

— Вот и напишешь завтра.

— Ген. Я передам и всё. Две строчки.

Я дал ей телефон. Она написала две строчки, потом ещё три, потом прочитала ответ и написала одну. Отдала телефон мне, и я поставил его на зарядку, на столик, экраном к ней.

Потом я принёс плед, потому что Лера лежала под покрывалом. Потом второй стакан воды, хотя первый она выпила наполовину. Потом бумажные платки, хотя насморка у неё не было и не предвиделось. Постоял с пачкой посреди спальни, пытаясь вспомнить, за каким чёртом я её прихватил по дороге из ванной.

— Ген, — сказала она с подушки. — Посиди со мной минуту. Ты уже всё что можно сюда принёс.

Я оглядел столик и возразить не смог. Вода, нетронутая липа, кружка из-под малины, между ними градусник, с краю телефон на проводе, а поверх всего платки. На стуле два пледа, второй я притащил непонятно зачем, в спальне было тепло. Таблетки тоже тут были, лежали возле банки малинового варенья.

Сел на край кровати. Она вытащила руку из-под покрывала, нашла мою и накрыла сверху, и ладонь у неё была горячая, как кружка.