— Строго вы сегодня с комсомолом, товарищ Сталин, — сказал он негромко, с той лёгкой полуулыбкой, с какой говорил только в узком кругу.

— Заслужили, — ответил Сталин. — Двенадцать тысяч лекций. А парни в землянках.

— Заслужили, — согласился Берия и повертел в пальцах карандаш. — А этот, Шелепин. Это ведь тот, харбинский? Которого я вам после Харбина хвалил?

— Тот самый, — сказал Сталин и поглядел на него с интересом, будто только сейчас вспомнил. — Твой выдвиженец, Лаврентий. Я его у тебя одолжил, ты уж не обижайся. Мне нужен был кто-нибудь, кто съездит по областям тихо, без шума, и посмотрит, что там с молодёжью. Своих посылать не хотел, мои везде приедут, и им везде покажут то, что надо показать. А этого никто в лицо не знает. Он и в Тулу заезжал, а там у Леонида с квартирами для фронтовиков непорядок. Я Леонида третьего дня и вызвал, чтоб послушал сам, из первых уст. А Шелепина ты верно тогда оценил. Глаз у него есть. Раскопал дельно, я прочёл с интересом.

— Раскопал, — сказал Берия. — А у себя под носом проморгал. Методичку сам визировал.

— Проморгал, — согласился Сталин. — Молод. Тридцати нет. В Харбине чужих разбирать одно, а своих на свет вытаскивать другое. Этому учатся. Пусть учится.

— Пусть учится, — кивнул Берия. — Где?

— В комсомоле, — сказал Сталин. — Там и пусть. Рано ему выше, сам видишь. Вытащи такого наверх сейчас, он дров наломает, и всё. Пусть посидит под выговором, выправит свои горкомы. Годика два. А ты приглядывай, как уговорились. И мне докладывай.

Берия смотрел на Сталина сквозь пенсне. Сталин выдержал взгляд спокойно, с лёгкой усталой усмешкой, какой смотрят на собеседника в конце длинного вечера. Молотов у окна перебирал бумаги в своей папке и, кажется, ничего не слышал.

— Годика два, — повторил Берия. — Разумно. Пригляжу.

Он улыбнулся, коротко, одними губами, пожелал спокойной ночи и вышел.

Когда за ним закрылась дверь, Молотов, не отрываясь от папки, сказал:

— Задержался.

— Задержался, — сказал Сталин.

— Значит, беспокоился.

— Беспокоился, — согласился Сталин. — А ушёл спокойный. Ты видел, как он тетрадь закрыл?

— Видел.

— Ну вот.

Сталин подошёл к окну, стал рядом с Молотовым. Внизу, по кремлёвскому двору, машины наркомов одна за другой уходили к воротам, светя фарами в мокрую ночь.

— Жалко парня, — сказал Молотов. — При всех выпорол. В протокол. С этим выговором ему теперь год ходить.

— Пусть ходит, — сказал Сталин. — Выговор его и спрячет лучше всякого. С выговором он Лаврентию не соперник. С выговором он мальчишка, которого высекли. А мальчишку, которого высекли, не боятся. И к тому же за горком выговор правильный. Методичку-то он и вправду визировал.

— Правильный, — сказал Молотов. — Только обидится ведь.

— Если обидится, — сказал Сталин, — значит, я в нём ошибся. Поскрёбышев!

Поскрёбышев возник в дверях.

— Шелепина верни. Он, наверно, ещё внизу, пальто надевает. Пусть поднимется. Один.

Шелепин поднялся через десять минут. Пальто он держал в руке, и шапку тоже, и остановился в дверях, не проходя дальше, так, как останавливаются люди, которых вызвали после выговора ещё раз и которые не знают, чего ждать: второго выговора или приговора.

Молотова в кабинете уже не было. Сталин сидел за своим столом, один, при одной настольной лампе, и курил наконец трубку, набитую, зажжённую.

— Садись, — сказал он.

Шелепин сел. Пальто положил на колени.

Сталин курил, пуская дым к лампе. Потом спросил:

— Обиделся?

Шелепин ответил не сразу. Подумал. Сталину это понравилось.

— Нет, товарищ Сталин, — сказал он. — За горком правильно. Методичку я визировал. Я её тогда и не прочёл толком. Двадцать страниц. Подписал, потому что Михайлов уже подписал.

— Это хорошо, что понимаешь, — сказал Сталин. — За горком правильно. А за остальное?

Шелепин посмотрел на него. Посмотрел прямо, спокойно, и Сталин увидел в его глазах, что тот понял.

— За остальное, товарищ Сталин, я думаю, так надо, — сказал Шелепин. — Мне пока надо быть маленьким.

Сталин вынул трубку изо рта.

— Кто тебе это сказал?

— Никто, товарищ Сталин. Лаврентий Павлович, когда вы меня поднять велели, выпрямился. А когда вы выговор объявили, опять откинулся.

Сталин смотрел на него пристально, будто видел его впервые. И засмеялся, негромко, коротко, и снова сунул трубку в рот.

— Годика два, — сказал он. — Может, три. Под выговором. В комсомоле. Выправишь свои горкомы, чтоб парни из-под Ельни к весне были при работе и при крыше. Сам выправишь. И чтоб Михайлов думал, что это он выправил. Понял?

— Понял, товарищ Сталин.

— И ещё. Тетрадку свою в клетку держи при себе. Раз в месяц через Поскрёбышева ко мне. Куда ездить, я скажу. А Лаврентий Павлович за тобой приглядывать будет. Пусть приглядывает. Учись у него, он многое умеет. Только про тетрадку никто не должен знать. Ни Михайлов, ни жена твоя. Ни Лаврентий Павлович. Особенно.

— Понял, товарищ Сталин.

— Иди.

Шелепин встал, надел пальто, взял шапку. У двери остановился.

— Товарищ Сталин. Можно вопрос?

— Спрашивай.

— Надя Зайцева. Из Смоленска. Ей не влетит?

Сталин поднял на него глаза.

— Не влетит, — сказал он. — Её уже старшей поставили. Вчера. Приказом облисполкома. И ещё четверых таких же, из твоей тетрадки, по другим областям. Иди, Шелепин. Спи.

Шелепин вышел.

Сталин посидел ещё, докуривая трубку, выбил её в пепельницу, погасил лампу и пошёл к себе, через тёмную приёмную, где за столом сидел Поскрёбышев и что-то писал в свете своей лампы и не поднял головы.

Через неделю, в Смоленске, в горкоме комсомола, в маленькой комнате на втором этаже, где на стене висел плакат «Молодёжь, на передний край восстановления!», сидели за столом двое парней в солдатских шинелях, рыжеватый и чернявый, из-под Ельни, и перед ними сидел инструктор горкома, молодой, взмокший, в очках, и раскладывал на столе бумаги: направление на стройку, ордер на койку в новом общежитии, талоны в столовую на первый месяц.

— Подпишите вот тут, — говорил инструктор. — И вот тут. Общежитие на Покровке, двухэтажное, только отстроили. Койка, тумбочка, бельё казённое. Работа с понедельника, на кирпичном. Разряд дадут после месяца.

Рыжеватый подписал, не читая. Чернявый читал долго, по складам, потом поднял на инструктора глаза.

— А чего это вдруг? — спросил он. — Четыре месяца ходили, лекцию слушали. А тут на тебе.

Инструктор вытер лоб.

— Из Москвы бумага пришла, — сказал он. — Строгая. Чтоб демобилизованных из-под Ельни, какие в горком ходили, устроить первыми. А кто ходил, по журналу видно. Вы там с июля записаны.

Парни переглянулись.

— Из Москвы, — повторил чернявый. — А кто ж нас там знает, в Москве?

Инструктор пожал плечами.

Когда парни ушли, он встал, подошёл к стене, постоял перед плакатом, поглядел на бодрого юношу в каске с лопатой, шагающего на восходящее солнце, и снял плакат с гвоздя. Свернул в трубку и сунул за шкаф.

Человек из управления приехал в четверг, в девятом часу, на зелёном «додже» с брезентовым верхом, и Эшворт вышел встречать его к воротам, не дожидаясь, пока тот посигналит. Машину он услышал ещё снизу, от моста: мотор у «доджа» был громкий, на подъёме выл, и в тишине долины его было слышно минут за десять до того, как машина показывалась из-за поворота.

Человек был тот же, что и в сентябре, молодой, лет двадцати пяти, в резиновых сапогах и в армейской куртке без погон, с блокнотом в клеёнчатой обложке, который он носил в нагрудном кармане и то и дело трогал рукой, проверяя, на месте ли. Звали его Кёртис. Он вылез из кабины, хлопнул дверцей и пошёл к воротам, улыбаясь.

— Доброе утро, мистер Эшворт. Ну и погодка у вас. Я от Кендала ехал, так там хоть видно было куда, а тут у вас на мосту как в молоке.