— Без инструкции?

— Без инструкции. — Девушка затянулась и закашлялась. — Мне за это, может, влетит. А может, и нет. Я думаю, не влетит. Постановление-то правительственное. Как за правительственное влететь может?

Шелепин смотрел на неё. Ей было лет девятнадцать, двадцать. Лицо курносое, веснушчатое, упрямое. Пальцы в чернилах.

— Как вас звать? — спросил он.

— А вам зачем? — Девушка вдруг поглядела на него внимательно, с подозрением, и Шелепин понял, что спросил лишнее. Человек, которым он сейчас был, такого не спросил бы.

— Брату сказать, к кому идти.

— А. — Девушка подумала. — Скажите: к Наде. Надя Зайцева. Меня все знают.

Она бросила недокуренную папиросу в снег и ушла вниз, в полуподвал. Шелепин постоял ещё. Потом пошёл по Большой Советской вниз, к реке.

До вечера он ходил по городу. Зашёл в два магазина, в одном масло было, в другом не было, и продавщица, скучая, объяснила, что с базы возят через день, а бывает и через два, потому что машина одна. Постоял у доски объявлений на рынке, где висели листки, написанные от руки: меняю, куплю, ищу родных, кто знает, откликнитесь. Листков про родных было больше всех, и Шелепин читал их долго, один за другим, и не мог оторваться.

Потом зашёл в чайную у рынка, взял стакан чаю и кусок чёрного хлеба и сел за стол, где уже сидели двое парней в солдатских шинелях, молодые, лет по двадцать. Сидели они над одним стаканом, давно остывшим, и, видно, никуда не торопились.

— Демобилизованные? — спросил Шелепин.

— Они самые, — сказал один, рыжеватый, с обветренным лицом. — С лета. Четвёртый месяц работу ищем.

— В Смоленске?

— А где ещё. Мы тутошние, деревенские, из-под Ельни. Деревню нашу немец спалил, как отходил. Мать в землянке, сестрёнки две. Мы на стройку хотели, говорят, стройка большая будет, город поднимать. А на стройке говорят: общежития нет, берём только местных, с жильём. А жилья нет, потому что мы деревенские. Вот и крутимся.

— А в горком комсомола ходили?

Парни переглянулись и засмеялись.

— Ходили, — сказал второй, чернявый, молчавший до того. — Там нам лекцию прочли. Про то, что молодёжь должна быть на переднем крае восстановления. Мы говорим: так мы и рады, на передний, куда идти-то? Они говорят: подайте заявление. Мы подали. Ждём.

Шелепин допил чай и ничего не сказал. Лекцию про передний край он узнал бы по первым словам: сам когда-то, в сороковом, в горкоме, сочинял такие.

Вечером на вокзале, в бараке, у него проверили документы. Подошёл милиционер, молодой, в шинели, с кобурой, и попросил паспорт, вежливо, но так, что было ясно: просит не всех. Шелепин полез за пазуху, неторопливо, достал паспорт, подал. Милиционер раскрыл, прочёл, шевеля губами: «Шелепин Александр Николаевич, место рождения город Воронеж». Поглядел на фотографию, потом на него самого, сверху вниз, как глядят на всякого приезжего.

— К кому приезжали?

— К брату, — сказал Шелепин. — В деревню. Насчёт пенсии хлопотал, он без ноги.

— Выхлопотали?

— Нет, — сказал Шелепин. — Инструкции, говорят, нету.

Милиционер хмыкнул, закрыл паспорт, вернул.

— Инструкции у них, — сказал он, глядя в сторону, и в голосе у него было то же, что у худого в очереди. — У меня отец тоже. Без руки. Второй год ходит. — Он помолчал. — Езжайте, гражданин. Счастливо.

Шелепин спрятал паспорт. Фамилия его милиционеру ничего не сказала.

Ночью, в поезде на Брянск, он вышел в тамбур, где было холодно, зато горела лампочка и никого не было, достал из кармана тетрадку, школьную, в клетку, и огрызок карандаша, и записал при свете этой лампочки несколько строк. Записывал он коротко, цифрами и буквами, так, что никто, кроме него, не понял бы. «См. гс. 19 чел., 0 по пост. ВТЭК март. Инстр. нет, запрос обл., обл. Мск. Порог. Масло ч/д, маш. 1. Демоб. без жилья, гк: лекция. Н. З. 3 по пост. на свой страх. Не трогать. Беречь». Последние два слова он подчеркнул.

Потом спрятал тетрадку и остался в тамбуре. Из вагона доносилась губная гармошка, трофейная: кто-то играл одну и ту же мелодию, по кругу, фальшиво и грустно. За мёрзлым стеклом проплывали редкие огоньки деревень, и в каждой из них, наверно, жил такой же Мокеев, без ног, и ждал инструкции. Шелепин простоял так до Рославля.

Через три недели и два дня, в начале декабря, Шелепин снова сидел в кабинете, где ему давали поручение, на том же стуле, и перед ним на столе лежала та же пачка писем, только теперь поверх неё лежала его собственная тетрадка, школьная, в клетку, исписанная мелкими буквами и цифрами так плотно, что на полях не осталось места.

Ватника на нём уже не было. Был прежний пиджак, прежняя гладкая причёска и прежнее спокойное лицо. Только похудел он за три недели так, что пиджак висел на плечах, и под глазами легли тени, и больную ногу он держал вытянутой под столом, колено не сгибалось.

Сталин ходил вдоль стола. Молотов сидел, где сидел в прошлый раз.

— Рассказывай, — сказал Сталин. — С начала. И не по бумаге.

Шелепин рассказывал час. Рассказывал ровно, без нажима, без прилагательных, так, как рассказывают расположение противника на карте: здесь стоит то, здесь это, вот тут дыра. Смоленск, Брянск, Орёл, Курск, Тула. Пять областей, двадцать шесть собесов, городских и районных: по городу да по четыре-пять районов в каждой области, а какие районы, выбирал сам, по вокзальным разговорам. Постановление про инвалидов лежало во всех двадцати шести. Выполнялось в пяти. В пяти потому, что там нашлись люди, которые сделали его на свой страх, не дожидаясь инструкции, и он назвал их поимённо, всех пятерых, начиная с Нади Зайцевой из смоленского горсобеса. В остальных двадцати одном ждали инструкцию. Инструкция, как он и предполагал, лежала в министерстве на согласовании, и выйти должна была в феврале.

— В феврале, — повторил Сталин.

— В феврале, товарищ Сталин. Потом по областям разошлют. К апрелю дойдёт до районов.

Сталин остановился.

— А пороги? Ты писал про пороги.

— Пороги, товарищ Сталин. — Шелепин чуть помедлил, будто решал, стоит ли. — В восемнадцати собесах из двадцати шести вход по ступенькам. Или порог. Человек на тележке сам не заедет. Постановление написано для тех, кто может дойти до окошка. Кто не может, тех оно не касается. Это никто не нарочно. Просто никто не подумал.

Молотов, слушавший до того молча, снял пенсне и потёр переносицу. Сталин ничего не сказал, только подошёл к столу, взял синий карандаш и написал что-то на листке, коротко, в три строки, и отложил.

— Дальше, — сказал он.

Шелепин рассказал дальше. Про масло, которое возят через день, потому что машина одна. Про грузовики с ЗИСа, пришедшие в Курскую область с ящиками запчастей, и про то, что ящики эти в двух районах до МТС не доехали, осели на районной базе, и он видел своими глазами, как завбазой продавал новые вкладыши на рынке, по три цены. Про тульский оружейный, где, прослышав про ЗИС, тоже стали платить мастерам за учеников, и про то, что это дошло, работает, мастера довольны. Про демобилизованных парней из-под Ельни, которых на стройку не берут без жилья, а жилья не дают, потому что не местные, и про горком комсомола, где им прочли лекцию. Про горком он рассказал тем же голосом, что и про всё остальное.

— Жильё, — сказал Сталин. — Ты и по жилью смотрел?

— Смотрел, товарищ Сталин. — Шелепин помолчал и впервые за весь рассказ открыл тетрадку и заглянул в неё, хотя видно было, что ему это не нужно. — В Туле смотрел. Там в октябре сдали два дома из новой серии. Сто шестьдесят квартир. Список утверждённый, по постановлению, фронтовики, семьи погибших, из бараков и подвалов. Я прошёл по обоим домам. По квартирам. Под видом монтёра, проверял проводку. А утверждённый список взял у паспортистки в домоуправлении, переписать на ночь, за коробку конфет.

— И?

— Сто двадцать восемь квартир по списку, товарищ Сталин. Тридцать две не по списку.