Она села на кровать и долго сидела, держа газету на коленях. Шурка проснулась, вылезла из-под одеяла, заглянула матери через плечо и сказала сонно и деловито:

— Мам. Это я.

— Ты, — сказала Клавдия.

— А его не видно, — сказала Шурка разочарованно. — Одна кепка.

— Зато тебя видно, — сказала Клавдия и вдруг засмеялась сквозь слёзы, и прижала дочку к себе вместе с газетой, и газета смялась, и Клавдия ахнула и стала её разглаживать на коленях, бережно, ладонью, как гладят бельё.

Анна Кружкова, мотальщица, прочла газету в обеденный перерыв, в цеху, где номер ходил по рукам от машины к машине. Прочла заметку до конца, до последней строчки, и потом ещё раз, и никому ничего не сказала. Отдала газету дальше, соседке, и пошла к своей машине, и простояла у неё до конца смены, делая всё как надо, привычно, сноровисто, и только раз оборвала нитку, чего с ней не бывало лет десять. Думала она одно и то же, всю смену, кругами. Думала: неужто моё? Неужто прочёл? Да нет, куда там, мало ли писем. Он и знать-то не знает. Просто так приехал, на Пресню, случаем. А сама знала, что не случаем, и боялась в это поверить, и не могла не верить. Вечером дочка спросила её, как всегда: мам, а какой он? И Анна, развернув газету на столе, показала ей снимок и сказала:

— Вот такой. Видишь? Как сосед. С кульком.

Дочка поглядела, склонив голову.

— Он добрый?

— Детей конфетами угостил, — сказала Анна. — Сам. Раз угостил, значит, добрый.

Николай Гуров принёс газету домой с завода, сложенную вчетверо в нагрудном кармане, чтоб не помялась. Дома, в их квартире на втором этаже, в большой комнате над столом висел портрет, какие висели тогда в каждом доме: хозяин в маршальском мундире, при звезде, во весь рост, писанный маслом и отпечатанный в типографии тысячами, в рамке под стеклом. Тоня купила его, как только въехали, и повесила на самое видное место, и Гуров к нему привык, как привыкают к окну.

Теперь он развернул газету на столе, под этим портретом, и они смотрели на снимок все вместе: Тоня, тёща, дочка, которая уже умела читать и прочла вслух подпись, по складам, с удовольствием.

— С детьми, — сказала тёща и перекрестилась по старой привычке, спохватилась и опустила руку. — Ишь, на корточках. Сам.

Гуров ничего не сказал. Он глядел то на снимок, то на портрет над столом, то опять на снимок. На портрете человек стоял высоко, строгий, в золоте, и смотрел поверх голов, куда-то вдаль, и к нему нельзя было подойти, как нельзя подойти к памятнику. А на снимке тот же человек сидел на корточках на затоптанном полу, в старом пальто, среди конопатых, сопливых ребятишек, со спины, и его почти не было видно. И почему-то от этого второго Гурову, горевшему под Кировоградом и прошедшему с танком от Дона до чужой границы, стало на душе так, как не бывало даже на параде.

Вечером Тоня аккуратно вырезала снимок ножницами, наклеила его на картонку и хотела убрать в сундук, к документам. Гуров не дал. Он взял картонку, снял с гвоздя портрет, повесил его на другую стену, поскромнее, у двери, а на его место, над столом, прикрепил кнопками картонку с газетным снимком.

— Коля, — сказала Тоня испуганно. — Ты что. Нельзя же так.

— Можно, — сказал Гуров. — Там он с людьми. Пусть с людьми и висит.

В Дубровку газета пришла на третий день, с районной почтой, и привёз её Петро, председатель, прямо в правление, и развернул на столе, и вокруг стола сейчас же собралось полдеревни. Читал Петро вслух, громко, с выражением, водя по строчкам трёхпалой рукой, и когда дочитал до места про очередь, про то, как Сталин отказался пройти вперёд, в правлении стало тихо.

Дед Матвей сидел у печки, в стороне, и слушал, не поднимая глаз. Потом встал, подошёл к столу, взял газету из рук Петра и долго глядел на снимок, отнеся его на вытянутую руку, как глядят старики, у которых глаза уже не видят вблизи.

— С кульком, — сказал он наконец.

— С кульком, — подтвердил Петро.

— Сам?

— Там написано, сам.

Дед помолчал, пожевал губами.

— Небось подстроили, — сказал он. — Для газеты. Ребятишек нагнали, кулёк дали. Знаю я.

— Там, дед, написано, в очереди за маслом стоял. Масло, слышь, не довезли, так он позвонил, и довезли.

Дед Матвей подумал и над этим. Подумал долго и основательно, как думал обо всём.

— Ну, коли за маслом, — сказал он наконец, и положил газету на стол, и разгладил её ладонью. — Коли за маслом, так, может, и не подстроили. За маслом не подстроишь. За маслом, брат, стоять надо.

И, помолчав, прибавил тише, будто себе:

— Ишь ты. В очереди. А я-то думал, он и не знает, что такое очередь.

А вечером, в девятнадцать часов, по всему Союзу, из всех репродукторов, чёрных тарелок на стенах, раструбов на столбах, из редких ещё приёмников, пошли последние известия. Диктор прочёл сводку, прочёл про урожай, про Днепр, про новые дома, а потом сказал обычным своим голосом, ровным, торжественным, что сейчас передаётся запись, сделанная накануне на Красной Пресне. И вслед за ним, после короткого треска, в репродукторах заговорили люди.

Заговорили не дикторскими голосами, а простыми, живыми, какие слышишь каждый день в трамвае и на кухне, с кашлем, с перебивкой, с уличным гулом за спиной. Женский голос, тихий, смущённый, сказал: «Шестьсот сорок. Я на ткацкой, на Трёхгорке». И другой голос, знакомый всем, негромкий, с растянутыми гласными, спросил: «Хватает?» И женский ответил не сразу, подумав: «Если без мяса, хватает. Раньше, по карточкам, не хватало. Теперь хватает». И кто-то рядом засмеялся, и старческий голос проворчал про табак, и девчоночий, звонкий, сказал обиженно на всю страну: «Мне шесть. Мне на будущий год». И ещё один детский, мальчишеский, спросил, правда ли, что дядя всю войну не спал.

Клавдия Гусева слушала это на общей кухне, в своей квартире на Пресне, где собрались все соседи, и когда из тарелки на стене заговорил её собственный голос, закрыла лицо руками и так и просидела до конца передачи. А Шурка стояла под репродуктором, задрав голову, и слушала свой голос, и когда он кончился, сказала громко и недовольно:

— Я не так говорю. Я лучше говорю.

И вся кухня засмеялась, а Клавдия отняла руки от лица, и лицо у неё было мокрое и счастливое.

Через три дня, в понедельник, машина с помятым крылом пошла на юго-восток, за Москву-реку, мимо Симонова монастыря, мимо закопчённых корпусов и заводских заборов, и на этот раз Сталин назвал место сразу, как сели.

— На ЗИС.

Власик, сидевший впереди, обернулся.

— Товарищ Сталин. Лихачёву хоть позвонить? Там ведь проходная, режимный завод…

— Не звонить. Проходная так проходная. Поглядим, какая у Лихачёва проходная.

Проходная у Лихачёва оказалась хорошая. У ворот, в стеклянной будке, сидела вахтёрша, пожилая, грузная, в ватнике, перепоясанном ремнём, с наганом в кобуре на боку, и когда чёрная машина без пропуска подкатила к шлагбауму, вахтёрша вышла из будки, встала поперёк дороги и подняла руку.

— Пропуск!

Шофёр высунулся в окно и что-то зашептал ей. Вахтёрша слушать не стала.

— Не знаю никаких. Пропуск давай. Без пропуска не пущу, хоть кто. У меня приказ.

Власик уже взялся за ручку дверцы, лицо его наливалось знакомым багровым цветом. Сталин тронул его за плечо, открыл заднюю дверцу и вышел сам.

— Здравствуйте, мамаша, — сказал он.

Вахтёрша поглядела на него. Поглядела долго, внимательно, с головы до ног, как глядят на подозрительного, и рука её сама собой легла на кобуру. Потом лицо её стало медленно меняться: из сердитого сделалось растерянным, а из растерянного белым.

— Ой, — сказала она.

— Пропуска у меня нет, — сказал Сталин. — Не выписали. Вы уж позвоните директору, пусть выпишет. А я подожду.

— Товарищ Сталин… Да я… Проходите, ради бога…

— Нет, мамаша. Раз приказ, так приказ. Правильно не пускаете. Звоните.

Вахтёрша, не сводя с него глаз, попятилась в будку, схватила трубку, и по заводу понеслось. Через четыре минуты от заводоуправления к проходной бежал, придерживая шляпу, без пальто, в одном пиджаке, коренастый, круглолицый человек с красным от бега лицом. Это был Лихачёв, Иван Алексеевич, директор, который строил этот завод, можно сказать, с первого кирпича, ещё в двадцатых, и знал на нём каждый станок и каждого мастера, и которого сам Сталин знал давно и ценил за хватку и за то, что тот не врал.