— Вот-вот, — сказал он. — Оно самое. Ячейка. Я и говорю — оторопь.

Лагутенко хотел было опять вскинуться про то, что красота потом, но Сталин поднял руку.

— И не спорь, — сказал он ему, но не строго, а раздумчиво. — Ты не думай, что раз я тебя тороплю строить скоро, так я против того, чтоб было ещё и по-человечески. Одно другому не помеха, коли с умом. Я не говорю: строй медленнее и краше. Я говорю: строй так же скоро, но подумай заодно, как сделать, чтоб этот твой скорый дом не был безликим. Чтоб человек, выйдя из подъезда, узнавал свой дом среди прочих, чтоб было в нём хоть что-то своё, отличное, за что глазу зацепиться и сердцу прилепиться. Дом, Виталий Павлович, — это не только крыша от дождя. Это ещё и место, которое человек зовёт своим, а своим он зовёт то, что отличает от чужого. Как же он полюбит своё, коли оно ничем от соседского не отличается?

Молодой примолк, задетый, потому что это была правда, которой он в горячке своей не додумал, а старый Кузьмин глядел на Сталина с некоторым даже удивлением, что тот, приезжий, столичный, ухватил суть их площадочного спора вернее их обоих.

Пока они так стояли и говорили, случилось рядом малое, обыденное, из того, что у этих одинаковых домов бывало на дню помногу раз, а нынче, после их спора, само бросилось в глаза.

Из-за угла ближнего дома вышла старуха с кошёлкой, из новосёлов, видать, и стала, растерянно озираясь, вертя головой то на один дом, то на другой, и было по ней видно, что заплуталась. Постояла, посмотрела на бумажку в руке, опять на дома, и вовсе сникла, не понимая, куда идти. Мимо шёл парнишка, она к нему, спрашивает, и до Сталина донеслось её жалобное:

— Сынок, а сынок, где тут дом-то… мне к дочке, в третий корпус, а они все на одну морду, я и не пойму, какой третий-то, какой пятый… третий день живу, а всё плутаю, всё не найду своего…

Парнишка махнул рукой неопределённо, туда, мол, где-то, и убежал, а старуха потащилась наугад, вглядываясь в одинаковые подъезды. И все трое — и Сталин, и Кузьмин, и Лагутенко — проводили её глазами, и всем троим эта старуха с кошёлкой сказала без слов то, о чём они только что спорили, и сказала доходчивее всякого спора.

— Вот вам и весь сказ, — молвил Кузьмин негромко. — Своего не найдёт. Третий день живёт — и не найдёт. А почтальон? А врач по вызову, ночью, к больному? Тоже плутать будет по этим одинаковым, покуда человек не помрёт без помощи. Я про то и толкую, что не пустяк это, не украшательство. Тут дело выходит и житейское, и нужное, а не одна красота.

— Слышишь, Виталий Павлович? — сказал Сталин молодому. — Это тебе уже не про красоту разговор, это про дело. Скорая помощь дом не найдёт. Пожарные не найдут. Гость не найдёт, старуха своего внука не найдёт. Твоя одинаковость, за которую ты так стоишь, — она ведь не только глазу тоскливо, она и попросту неудобна, вредна даже. Ты об этом думал, когда чертил свои ровные ряды?

— Не думал, — признался Лагутенко честно, потому что был хоть и горяч, да не глуп и не упрям во вред делу. — Я про квадратные метры думал, про то, как в дом побольше квартир вместить да подешевле. А про то, как его найти среди прочих, — не думал. Виноват.

— Не виноват, а не додумал, — поправил Сталин мягко. — Это разное. Виноват — это когда знал да смолчал. А ты не знал. Теперь знаешь. Вот и додумай. Даю тебе задачу, Виталий Павлович, и тебе, Пётр Ильич, обоим: как сделать, чтоб дома ваши стояли так же скоро и дёшево, а всё ж не были на одно лицо. Чтоб человек свой дом узнавал издали, чтоб и старуха эта своего внука сыскала, и врач больного. Думайте. Даром такую задачу не бросаю — она поважнее лишнего метра. Метр — это где спать, а вот это — где жить.

На том он в тот день их и оставил, задачу задав, а решения не навязав, потому что решения у него на сей раз готового и не было, а было одно чутьё, что молодой Лагутенко с его живостью да старый Кузьмин с его сметкой, коли их стравить не в ссоре, а в общем деле, надумают вернее, чем он им продиктует. Он и вообще держался того, что своё, надуманное самими людьми, всегда крепче навязанного сверху, а тут и подавно: дом-то им строить, им и решать, как ему быть.

Он ещё походил по стройке, поглядел, как заселяют готовый подъезд, как въезжает в новую квартиру семья — молодой мужик, по всему видать, из недавних солдат, с орденской планкой на пиджаке, вносит на руках нехитрый скарб, а следом жена с узлами да с ребятишками, и лица у всех такие, каких Сталин насмотрелся за эту мирную пору и каждый раз глядел не наглядясь: недоверчиво-счастливые, будто боятся поверить, что это своё, что не отнимут, что теперь так и будет. Мужик, ставя узел, огляделся в пустой ещё, гулкой комнате, тронул ладонью гладкую бетонную стену, будто пробуя, настоящая ли, и что-то сказал жене, и та засмеялась и заплакала разом. И Сталин, глядя на них издали, не подходя, чтоб не смущать, подумал, что вот ради этого мужика с орденом, ради этой его недоверчивой радости и стоит строить хоть коробками, хоть как, лишь бы скоро и много, и что молодой Лагутенко в главном своём прав: сперва крыша.

Но, садясь в машину, чтоб ехать назад, он ещё раз оглядел уходящие вдаль одинаковые серые ряды и снова ощутил ту оторопь, о которой говорил Кузьмин, и понял, что дело не кончено, что крыша — это половина, а вторая половина в том, чтоб эта крыша стала человеку не ячейкой под номером, а домом, своим, узнаваемым, любимым.

И ещё одно шевельнулось в нём, глухо, из той дальней его памяти, которой он не поверял никому: будто знал он откуда-то, что одинаковость эта, если её теперь пустить на самотёк, разрастётся со временем в целые города таких вот серых, неотличимых кварталов, где человек будет плутать и тосковать среди близнецов-домов, не находя своего, и что тоска эта станет приметой целой поры, ещё не наставшей. Знал будто наперёд, чем оборачивается непродуманная скорость, и оттого не хотел пускать дело на самотёк, а хотел загодя, покуда серых рядов немного, положить им предел, дать этим домам лицо, прежде чем они расплодятся безликими на полстраны.

Как это сделать, он покуда не знал и сам. Но знал твёрдо, что сделать надо, и что задача, заданная им Кузьмину с Лагутенко, — не пустая, а из тех, что решают, каким будет завтрашний день миллионов. И уехал он со стройки не с готовым ответом, а с хорошим, рабочим беспокойством, из того рода беспокойства, что не гнетёт, а подгоняет, потому что за ним всегда стоит не беда, а нерешённая ещё, но решаемая задача.

Дверь в кабинет первого секретаря была приоткрыта, и Молотов, проходя поздно вечером по пустому коридору крайкома, остановился не нарочно. Он приехал в край с проверкой, без огласки, с утра ездил по заводам и стройкам, а теперь шёл к машине, чтобы ехать на вокзал. Из щели падала на паркет жёлтая полоса света и доносились голоса. Один был Брежнева, неторопливый, тёплый, с мягким днепровским выговором. Другой, чужой, звучал сипло и простуженно.

— … школа, Леонид Ильич, — говорил сиплый. — Одна на весь район. Крышу в войну бомбой снесло, стены одни стоят. Ребятишки второй год в бывшей церкви учатся, а там окна без рам, зимой чернила в чернильницах мёрзнут. Мне всего-то цемента вагон да шифера. Я уж и в облснаб ходил, и к вашему заму. Везде одно: фонды выбраны, приходите в будущем квартале. А в будущем квартале опять зима.

— Вагон, — повторил Брежнев. — А шифера сколько?

— Хоть сколько. Я и на половину согласный.

— На половину не надо. Крыша — не пиджак, половиной не прикроешься. — Слышно было, как скрипнул стул. — Ладно, Иван Прокопьевич. Не ходи больше никуда. Будет тебе цемент. И шифер будет. Я найду.

— Леонид Ильич… Да я… — Сиплый голос сорвался. — Я ведь уж и не надеялся.

— Надейся, — сказал Брежнев. — Ребятишкам зимой в церкви сидеть — это ж не дело. Иди, отдыхай. Я завтра сам позвоню.

Дверь распахнулась, и мимо прошёл, прихрамывая, секретарь райкома в сапогах, в выгоревшей гимнастёрке под пиджаком, с мокрыми глазами. Он даже не заметил Молотова в полутьме коридора, так был счастлив.