Сталин отошёл к окну и долго стоял там спиной к Молотову. Дым от трубки медленно уходил к высокому потолку.

Он знал, что Молотов прав. Знал лучше Молотова, потому что Молотов говорил о том, что могло бы быть, а Сталин помнил, как это было. Где-то в той, отменённой жизни, которой здесь уже не будет, этот чернобровый, добрый, надёжный человек и правда стоял на самом верху, долго, почти двадцать лет, и держал, и никого не обижал, и окружил себя хорошими, своими людьми. И страна при нём не рухнула. Она просто остановилась, и сперва этого почти никто не заметил, а когда заметили, было уже поздно. Сталин всё это знал ещё на смотринах, глядя в открытое приятное лицо. И решил тогда, что перехитрит: заложит разгон, приставит погонщика, свяжет хранителя со всех сторон так, чтоб он, храня, вёз.

А Молотов, ничего этого не зная, без всякой памяти о будущем, по одним только плитам с трещинами да по одному слову «свой», дошёл до того же. И это было убедительнее всякой памяти: память можно заподозрить, а трещину в стене можно потрогать пальцем.

Характер не перехитришь, подумал Сталин. Можно подпереть, можно приставить сторожей, можно разогнать. Но подпорки рано или поздно уберут, и тогда человек станет тем, кто он есть. А этот был добрый.

— Хорошо, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты прав. Я его наверх не двину.

Молотов, кажется, ждал спора и не сразу нашёлся.

— Я не прошу его гнать, Иосиф, — сказал он. — Он работник. Жалко такого терять.

— А кто сказал — гнать? — Сталин повернулся. — Гнать не за что. Честный человек, фронтовик, делу предан. Обижать такого значит себя не уважать. — Он вернулся к столу, сел и выбил трубку. — Ты мне сам сказал, что его люди любят и он людей любит. Вот и пусть его доброта идёт туда, где она к месту. Где надо, чтобы люди шли за человеком охотно, а не из-под палки. Жильё. Забрать его из края, раз уж собирались, только не в ЦК, а к Кузьмину, на жильё. Кузьмин ведает всей стройкой, он знает, как строить. А ему в пару нужен человек, который будет с краями и областями, с людьми: где ставить дома, кого первым вселять, как без обиды и без крику вынуть народ из бараков. Пусть Брежнев это и тянет, по всей стране. Его дело в том, чтоб построенное дошло до человека. Там, где семью из подвала переселяют в квартиру, там его сердце и пригодится. Там его любить будут за дело.

— А трещины?

— С трещинами Кузьмин не спустит. — Сталин чуть усмехнулся. — Ты его видел: сухарь, ворчун, ему «нет» сказать проще, чем «здравствуй». Никого не жалеет, себя первого. Вот пусть Кузьмин плиты бракует, а Брежнев людей утешает. Пусть один режет, а другой уговаривает. Вдвоём они дом и построят. Порознь не построит ни тот, ни другой.

Молотов кивнул медленно, обдумывая.

— Это можно, — сказал он. — Это, пожалуй, даже дельно.

— Дельно, — согласился Сталин. — Только связку теперь заново вязать. Верх в ней пустой. — Он поглядел на Молотова испытующе, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на насмешку. — А может, ты? Ты «нет» говорить умеешь. Лучше всех.

Молотов даже не улыбнулся.

— Умею, — сказал он. — А меня не любят, Коба. Сам знаешь. За мной не пойдут. Будут слушаться, пока боятся, а перестанут бояться, разбегутся. Тоже не годится.

— Вот и выходит. — Сталин постучал мундштуком по столу. — Один умеет, чтоб за ним шли, а «нет» сказать не может. Другой «нет» скажет кому угодно, а за ним не пойдут. А нужен такой, в ком оба. Чтобы и шли за ним, и резать он умел, когда надо резать. Редкий зверь.

— Редкий, — согласился Молотов.

— Значит, искать. — Сталин отодвинул пепельницу. — И не одного, а нескольких. И смотреть не на то, кого хвалят и кого любят. Хвалят того, кто всем угождает, а любят того, кто никого не обижает. Смотреть надо, кто умеет сказать «нет» и остаться при этом прав. И чтобы после этого «нет» к нему всё-таки шли. Вот таких и ищи. Ты людей видишь, я тоже, вот и будем смотреть оба, не торопясь.

— Не торопясь, — повторил Молотов. Он поднялся, постоял и уже от двери сказал: — Спасибо, что выслушал, Иосиф. Я, признаться, думал, рассердишься.

— На что сердиться? — Сталин поглядел на него поверх трубки. — Ты мне сегодня трещину в стене показал, пока дом ещё не построен. За это не сердятся. За это спасибо говорят. Иди.

Молотов вышел. Сталин посидел ещё, потом взял со стола проект о переводе Брежнева к осени в секретари, прочёл ещё раз и, не перечёркивая, отложил в сторону, к бумагам, которым уже не бывать. Потом придвинул чистый лист и написал сверху, крупно: «Жилищное строительство. В помощь Кузьмину, по краям и областям». И ниже, после тире, фамилию.

Брежнев узнал о новом назначении через неделю. Его вызвали в Москву, и Молотов, сухо, по-молотовски, зачитал ему постановление, пожал руку и сказал, что работать ему в паре с Кузьминым, человеком тяжёлым, неуступчивым, и что с ним придётся ладить. Брежнев сказал, что поладит, он со всеми ладит.

Вышел он от Молотова радостный. Чин был не выше прежнего, а кто посмотрит, скажет, что и пониже, но радовался он не чину, а делу. Досталось ему такое дело, какое он понимал всем нутром и любил: строить людям дома. Он помнил, как весной стоял перед новым домом в краевом центре и глядел, как въезжает в свою квартиру семья, мать с тремя ребятишками, вдова, и как ребятишки бегали по пустым комнатам и кричали, что у них теперь своя кухня. Он тогда отвернулся, чтоб не видели, что у него глаза мокрые. А теперь таких домов будет тысячи, и все они будут его заботой.

Из гостиницы он заказал разговор с краем и долго ждал, пока соединят.

— Витя, — сказал он жене, и голос у него был молодой, весёлый, как давно не бывал. — Витя, слушай. Дома строить буду. По всей стране. В Москву переезжаем. Представляешь?

Жена что-то ответила сквозь треск на линии, засмеялась, он засмеялся тоже, повесил трубку и вышел на вечернюю московскую улицу, широко, по-хозяйски, с тем открытым приятным лицом, к которому тянулись люди. Он был счастлив. И он не знал, никогда не узнал, что неделю назад в одном кремлёвском кабинете тихо закрылась перед ним другая дорога, куда больше этой, и что закрыли её человек, который его полюбил, и другой, который знал его лучше, чем он сам себя знал. Да если б и узнал, пожалуй, не огорчился бы. Дом, в который въезжает семья из подвала, он понимал. А ту, другую дорогу, не понимал. И, может быть, в этом и было всё дело.

Задача, которую Сталин задал Кузьмину с Лагутенко, уезжая тогда со стройки, оказалась из тех, что легче задать, чем решить, и они бились над ней не одну неделю, а дело не шло.

Пробовали так и этак. Лагутенко, загоревшись, начертил было домам разные фасады, с выступами, с карнизами, с лепниной, чтоб каждый вышел на свой лад, и сам же порвал чертёж, потому что выходило дорого и медленно, а в дороговизне да в медленности и терялся весь смысл его скорого дешёвого дома: изукрась его, и он перестанет быть тем, ради чего затеян, снова станет по карману немногим да по силам годам. Пробовали красить дома в разные цвета: этот в жёлтый, тот в голубой. Вышло чуть повеселее вблизи, да краска на непогоде скоро линяла, тускнела, и уже через год стояли те же серые ряды, только с грязными подтёками. А главное, издали, с того конца поля, откуда всего виднее, и жёлтый, и голубой сливались в одну блеклую полосу, и дом от дома всё одно было не отличить.

— Не выходит, Виталий Павлович, — хмуро подводил итог Кузьмин после каждой такой попытки. — Всё, что даёт лицо, — дорого да долго. А всё, что дёшево да скоро, — безлико. Заколдованный круг. Как ни бейся, а либо коробка, либо не по карману.

Лагутенко злился, чертил ночами, комкал листы, а решения не было, и он уже начинал думать, что задача эта вовсе неразрешима, что придётся выбирать одно из двух, скорость или лицо, и что, стало быть, лицом придётся поступиться, как поступаются меньшим ради большего.

А решение, как оно часто и бывает, лежало под ногами, да не там его искали, и пришло оно с площадки, из самого дела, от простых работяг, которым до высоких споров о красоте и лице дома не было ровно никакого касательства, а была одна своя, будничная забота.