А через неделю, в Москве, в особом секторе, Нина Андреевна вскрыла очередной мешок и вынула из него письмо из Калинина, на двойном листе, химическим карандашом, аккуратно. Писал Кондратов. Писал, что всё получил, и что спасибо, и что денег ему столько не надо, он отдал половину соседке-вдове, у которой трое. И что ещё он просит передать, если можно, одно. «Передайте товарищу Сталину, — писал Кондратов, — что у нас в артели ещё двое таких, без бумаг. Фамилии пишу ниже. Они сами писать не станут, гордые. А я за них не гордый, я за них напишу».

Нина Андреевна прочла это письмо, отложила и сидела какое-то время, глядя в окно, на кремлёвскую стену, на серое небо над ней. Потом положила его в вечернюю пачку, сверху, и пошла за следующим мешком.

Пакет из Москвы пришёл с дипломатической почтой в четверг, и Даллес вскрыл его сам, ножом для бумаг, не дожидаясь секретаря. Он ждал этого пакета неделю. В последние месяцы он ждал всякой почты из Москвы так, как ждут вестей игроки, у которых на кону всё и которые не видят чужих карт.

Сверху лежало донесение Хаскелла, на шести страницах, отпечатанное через один интервал, как Хаскелл печатал всегда, экономя бумагу и время читающего. Под донесением лежали газеты: три номера «Правды», сложенные вчетверо, с аккуратными карандашными пометками на полях, и тонкая папка с переводами. А под газетами, в отдельном конверте, лежала стенограмма: Хаскелл сидел у приёмника в посольстве и записывал московское радио от руки, слово в слово, как записывал, наверно, когда-то в Риге уроки русского.

Даллес набил трубку, раскурил её и начал с газет.

Он не читал по-русски, но снимки читать умел. Первый снимок он разглядывал долго, минут пять, поворачивая газету к свету настольной лампы. Снимок был странный. Советских газет Даллес видел много, сотни номеров, и все они на первой полосе были устроены одинаково, как иконостас: в середине вождь, крупно, лицом к читателю, а вокруг, помельче, люди, обращённые к нему, как подсолнухи к солнцу. А тут в середине стояла девочка. Лет шести, в платке, с руками, прижатыми к карманам, с лицом таким живым и таким удивлённым, что Даллес поневоле улыбнулся, хотя улыбаться было нечему. А вождь сидел сбоку, на корточках, спиной к камере, и его почти не было видно: кепка, край уса, старое пальто.

Он открыл перевод. Подпись под снимком в переводе звучала так: «Шура Гусева, шести лет, и её соседи по очереди». И больше ничего. Ни имени вождя, ни «товарищ», ни «горячо встреченный».

Даллес отложил газету и долго курил, глядя в окно, где над Вашингтоном стоял серый ноябрьский полдень.

Потом прочёл донесение Хаскелла. Хаскелл писал сухо и толково, как всегда. Писал, что в течение последних двух недель Сталин дважды появлялся в Москве на людях, без объявления, без оцепления, в обычном пальто: в магазине на Пресне и на автомобильном заводе. Что охрана, по наблюдениям посольских, присутствовала, но в штатском и в малом числе, и держалась так, что её не всякий заметил бы: сам Хаскелл, посланный на Пресню на третий день после выезда, расспросил двух продавщиц и дворника и ни от кого не услышал слова «охрана», а слышал только про кулёк конфет. Что в Москве об этих выездах говорят все: в трамваях, в очередях, в посольском гараже шофёры. Что тон разговоров, насколько Хаскелл мог судить, тёплый, почти домашний. И что в последнюю неделю в ряде московских магазинов, по наблюдениям посольских жён, заметно улучшился подвоз масла.

Последнюю фразу Даллес перечёл дважды и хмыкнул.

Было и то, чего Хаскелл в донесение не вписал. Об этом он рассказал отдельно, в частном письме, вложенном в тот же пакет, и рассказал с тем мягким, чуть растерянным юмором, какой бывает у людей, которых перехитрили не враги, а обстоятельства. На Пресню он поехал на трамвае, чтобы не светить посольскую машину, и сменил своё хорошее пальто на пальто похуже, взятое у посольского шофёра. Постоял у того самого гастронома на углу маленькой площади, разглядывая витрину с пирамидой консервных банок, и вошёл. В гастрономе была очередь, небольшая, человек десять, и он встал в неё, и когда подошёл к кондитерскому прилавку, попросил на своём безупречном рижском русском полкило подушечек. Продавщица, молоденькая, в белом колпаке, взвешивала и сияла так, будто взвешивала золото.

— Их теперь все берут, — сказала она, подавая кулёк, хотя он её ни о чём не спрашивал. — Со вторника. Как он взял, так и все. Мы уже третий раз завоз просим.

— Кто он? — спросил Хаскелл невинно.

Продавщица поглядела на него с таким сожалением, как глядят на приезжего из очень глухой деревни.

— Вы что, газет не читаете? Сталин. Вон там стоял, где вы стоите. В очереди. За Клавой Гусевой.

Хаскелл поглядел себе под ноги, на затоптанный пол, и почувствовал себя, как он писал, чрезвычайно глупо.

Весь этот день, как Хаскелл отметил с профессиональной добросовестностью, в двадцати шагах за ним держался человек в кепке и в сером плаще, который то читал газету у киоска, то разглядывал витрины, то садился в тот же трамвай. Хаскелл к таким провожатым привык за годы в Москве и не обижался: служба. На улице он попробовал заговорить с дворником, который мёл тротуар у гастронома, пожилым, в фартуке, с бляхой на груди. Спросил, много ли было в тот день милиции. Дворник перестал мести, опёрся на метлу и долго смотрел на Хаскелла, на его пальто, на ботинки, которые Хаскелл забыл сменить и которые были явно не с шофёрской ноги.

— А вам на что? — спросил дворник.

— Интересуюсь, — сказал Хаскелл.

— Интересуетесь, — повторил дворник. — Милиции не было. Был один в сером пальто, толстый, вроде снабженца, за конфеты платил. А больше никого. — Он снова взялся за метлу и сказал, уже не глядя: — А вы, гражданин, ботинки-то смените, коли интересуетесь. А то у нас тут на Пресне таких ботинок не носят.

И Хаскелл, как он писал, ушёл с Пресни с кульком подушечек в кармане и с ощущением, что его, старого разведчика, только что раскусил дворник. Человек в сером плаще, стоявший у киоска, в эту минуту, кажется, улыбнулся.

В том же частном письме Хаскелл рассказывал и о втором своём походе, на автомобильный завод, и рассказывал уже совсем не смеясь. Он поехал туда открыто, на посольской машине, как торговый советник, с письмом на бланке о возможных поставках американских станков и с визитными карточками. У проходной его остановила вахтёрша, грузная, в ватнике, с наганом, и спросила пропуск. Пропуска не было. Хаскелл показал письмо на бланке и визитную карточку. Вахтёрша повертела карточку, прочла по складам «коммерческий советник», вернула.

— Без пропуска не пущу, — сказала она. — Хоть кто. У меня приказ.

Хаскелл, улыбаясь самой обаятельной из своих улыбок, сказал, что он дипломат, что это недоразумение, что достаточно позвонить в заводоуправление. Вахтёрша слушала его и не улыбалась.

— Гражданин хороший, — сказала она, дослушав. — Тут на прошлой неделе товарищ Сталин у этой будки стоял, пока ему пропуск выписывали. Четыре минуты стоял, я на часы глядела. И не обиделся. А вы кто такой, чтоб без пропуска?

И Хаскелл, как он писал, простоял у будки двадцать минут, пока заводоуправление, созвонившись с кем-то, не сообщило, что принять господина советника сегодня никак не могут. Он уехал ни с чем. «Я видел многие проходные, — писал Хаскелл, — в Риге, в Берлине, в Москве до войны. Но впервые проходная показалась мне не преградой, а гордостью тех, кто её охраняет». Даллес дважды подчеркнул эту фразу карандашом.

Стенограмму радио он читал медленнее всего. Хаскелл перевёл её сам, на полях, мелким почерком. Там были голоса. Не речь вождя, не сводка, не диктор с его чугунным торжественным баритоном, а голоса: ткачиха, у которой шестьсот сорок рублей получки и которой хватает, если без мяса; старик, недовольный ценой на табак; мальчишка, спросивший, правда ли, что дядя всю войну не спал. Старый токарь с автомобильного завода, который учит мальчишку и которому за это не платят. И среди них, редко, коротко, голос, который Хаскелл помечал на полях одной заглавной буквой: «Хватает?», «Как фамилия?», «Не торопись».