Забота же была вот какая. Дома, покуда их собирали, стояли ещё без адресов, без табличек, без номеров, голые, и все одинаковые, а плиты к ним подвозили с завода без роздыху, машина за машиной, и всякую плиту надо было ссадить у своего дома, а не у соседнего, потому что стены у пятого корпуса и у седьмого хоть и схожи, а всё же чуть разные по размеру, по проёмам, и перепутай их, станет плита не в тот дом, и выйдет морока, простой, брак. И вот шофёры да крановщики, люди простые и до тонкостей не охочие, замучились эти одинаковые дома различать: привезёт мужик плиту, а к какому дому её, к пятому ли, к седьмому, поди пойми, когда они на одно лицо. Ругались, путали, теряли время.
И тогда какой-то бригадир, из самых обыкновенных, не мудрствуя, взял ведёрко с краской да широкую кисть и намалевал на глухом торце каждого дома, на той слепой, без окон, боковой стене, что у этих домов всегда пустует, большую, аршинную цифру. На одном доме пятёрку, на другом семёрку, крупно, размашисто, коряво, лишь бы издали видать. Чтоб шофёр, подъезжая, ещё от ворот видел: вон пятый, а вон седьмой, и вёз плиту куда надо, не плутая. Сделал он это для себя, для своего удобства, безо всякой мысли о красоте да о лице, просто чтоб свои не путались.
И вышло из этой простой рабочей нужды то, над чем понапрасну бились в чертёжной.
Лагутенко, идучи однажды через поле к дальнему краю стройки, вдруг стал как вкопанный. Перед ним, за широким пустырём, стояли те самые одинаковые серые дома, но теперь они не сливались в безликий ряд: на глухих их торцах, обращённых к нему, к полю, чернели крупные, за версту читаемые цифры: пять, семь, девять, и каждый дом этими своими аршинными цифрами вдруг сделался отдельным, отличным, узнаваемым за версту. Не серый близнец в ряду, а вот этот, пятый, а вон тот, девятый, и всяк со своим именем, крупно писанным на лбу.
Он стоял и смотрел, и то, что он искал неделями в лепнине да в краске, вот оно лежало перед ним, простое до смешного: пустой торец да ведро краски.
Торец! Вот же он, тот самый глухой бок дома, стена без единого окна, которая у всех этих коробок пустовала зазря, глядела в мир слепым серым пятном. Да это ж готовое, самой природой дома данное место, чистый холст, огромный, на всю стену, и хоть сто лет стой, ничем не занят! Сколько бились, как дать дому лицо, а лицо-то у него было, вот оно, эта пустая торцовая стена, только слепая и немая. А напиши на ней крупно, во всю высоту, номер, и слепая стена прозреет, немая заговорит, и дом обретёт то самое лицо, которого ему недоставало, и обретёт его даром, ведром краски, не отняв у скорости ни дня, ни у дешевизны ни рубля.
Лагутенко чуть не бегом кинулся назад, к Кузьмину, и, задыхаясь, стал ему втолковывать, показывая рукой на дальние размеченные дома, и старый практик, поглядев туда, куда тот тыкал, сперва не понял, что молодой так разгорячился из-за бригадирской мазни, а после, вникнув, крякнул и, что с ним бывало редко, согласился сразу, без обычного своего скепсиса.
— А ведь и верно, — сказал он, разглядывая издалека чёрные цифры на торцах. — Ишь ты. Мужик-то для себя малевал, чтоб плиту не путать, а вышло — на, готово. Торец-то и впрямь пустой стоит, чего я, старый дурак, на него не глядел. Номер во весь бок — и видать издали, и дёшево, что твоя кисть да ведро, и скоро, за час намалюешь. И шофёру ладно, и жильцу, и почтальону, и скорой помощи, коли ей ночью дом искать. Всё одним махом. Ай да бригадир.
И вот тут, редкий раз, сошлись они оба, всегдашние спорщики, в одном, и сошлись оттого, что находка эта была по сердцу обоим сразу и каждому по-своему: Лагутенко в ней видел лицо, красоту, отличку, а Кузьмин дешевизну, скорость да житейскую пользу, и то, что находка угодила враз обоим, и старому, и молодому, и практику, и мечтателю, и было верным знаком, что она хороша, потому что негодное всегда кому-нибудь да поперёк, а истинно доброе ладно всем.
Взялись доводить. Решили не корявую бригадирскую цифру оставить, а сделать по уму: большой номер во всю высоту торца, чёткий, красивого начертания, чтоб читался за версту, а под ним, помельче, имя улицы или проспекта, чтоб человек, и вовсе тут не бывавший, с одного взгляда знал, куда попал. И красить не абы чем, а по-доброму, стойкой краской, ярким по светлому, чтоб и в дождь, и в сумерки видать. Лагутенко, размахнувшись, тут же начертил, как это станет выглядеть: светлый торец, а на нём огромная оранжевая цифра, а ниже название, и вышло на бумаге до того ладно, что оба залюбовались.
Тут-то молодого и понесло, как это с ним бывало, за горизонт.
— А если не только номер! — загорелся он. — Торец-то велик, чего ему одной цифрой пропадать! Давайте на нём картины писать, во всю стену! Тут — сеятеля, там — сталевара, а вон на том доме — ракету в небо, а на том — урожай, сноп! Чтоб не серый ряд, а галерея, чтоб шёл человек и глядел, как в музее! Каждый дом — своя картина, свой герой! Города превратим в…
— Тпру, — осадил его Кузьмин, подняв заскорузлую ладонь. — Осади, Виталий Павлович, размахнулся. Сеятеля ему, ракету. А кто писать будет твои картины на тыщу домов? Художников где столько взять, красок, лесов? Это ж не номер ведром намалевать, это годы да деньги, ровно то, от чего мы бежали. Погоди со своими росписями. Дай сперва людям дом найти, чтоб старуха внука сыскала. Номер — вот что нынче нужно, дёшево да до дела. А картины твои — дело, может, и хорошее, да рано, не к спеху. Обживёмся, встанем на ноги — тогда и распишем, коли охота будет. Поспеешь ещё со своим музеем. Всякому овощу своё время: сперва номер, картина после.
И Лагутенко, поостыв, признал, что старик прав и тут: сперва простое и нужное, а красивое да необязательное потом, когда будет чем и когда край не подопрёт. На том и сладили: покуда номер на торце, крупный, ясный, всем и каждому, а роспись, картины отложить до лучших, более сытых времён, как откладывают лакомство до праздника.
Сталин приехал поглядеть, что они надумали, когда первые дома уже разметили по-новому, и приехал опять нежданно, в погожий, уже летний день, и, выйдя из машины на краю поля, сразу увидел то, за чем ехал.
Дома стояли те же, серые, ровные, одинаковые, а всё же были уже не те. На поле глядели теперь крупные, ясные номера: три, пять, семь, и под каждым имя улицы, и весь тот безликий ряд, что месяц назад нагонял оторопь своей одинаковостью, теперь читался с одного взгляда, как читается страница с крупными цифрами, и глазу было за что зацепиться, и всякий дом стоял отдельным, со своим лицом, узнаваемый с первого взгляда.
— Ну-ка, — сказал Сталин, вглядываясь. — Ну-ка. Вот это уже разговор.
Кузьмин с Лагутенко подошли, и молодой, не утерпев, стал рассказывать, как оно вышло, а Сталин слушал и, дослушав до бригадира с ведёрком, до того, что вся находка пошла снизу, от простого мужика, что метил дома для своего шофёрского удобства, усмехнулся, и усмешка эта была довольная.
— Так, стало быть, не ты придумал, Виталий Павлович, и не ты, Пётр Ильич, — сказал он, — а бригадир ваш безымянный, ведром да кистью. Для себя малевал, а вышло — на всю страну. Вы задачу неделями решали, а мужик её походя решил, не заметив, что решает. Запомните это оба, и я себе запомню: доброе чаще не в чертёжной высиживают, оно снизу подымается, из дела, от того, кто руками работает.
Лагутенко чуть смутился, а Сталин прибавил, уже без усмешки, серьёзно: видел он в этой малой находке большее, чем номер на стене.
— А дело вы сделали доброе, и куда большее, чем сами покуда думаете. Это ведь не про то только, чтоб дом сыскать. Это про то, чтоб у дома было лицо, а у человека — свой дом, а не ячейка в ряду. Вот стоит теперь этот, пятый, — и он свой, его ни с каким не спутаешь, у него имя на лбу писано. И жилец его уже не в безликой коробке живёт, а в пятом доме, в своём, отличном ото всех. Мелочь как будто, ведро краски, а человеку она душу греет, потому что своё он любит, а своим зовёт отличное от чужого. Дайте же вы этим номерам разойтись по всей стране, по всякому новому дому: где панель, где скорая стройка, там и номер во весь торец, крупно, ясно, чтоб нигде и никто своего дома не искал впотьмах. Брежнев, что к вам в пару идёт, пусть по краям и разнесёт, это как раз его дело. Дёшево оно, а стоит дорого.
