Теперь сама Белла стояла в этой часовне и с интересом рассматривала отполированные временем каменные стены, ощущая дыхание прошлого. Она представила тётю, сидящую на скамье у входа — на той самой, где сейчас устроились Драко и его мать. Наверное, Петунья тогда волновалась точно так же, как сейчас волновалась леди Малфой.

— Ну ты и выросла, малышка! — раздался тёплый голос. Белла повернулась. У дверей стоял старый маг в простой мантии, с седыми волосами, собранными в тугой хвост. — Последний раз, когда мы виделись, ты сидела на руках у своей тёти.

Белла смущённо улыбнулась. Было приятно, что её узнали, хотя сама она того дня не помнила — слишком мала была.

Зал для богослужений оказался высоким, с деревянными балками под потолком и грубо обтёсанным алтарём из чёрного камня. В центре, возле алтаря, стоял огромный каменный котёл. Он казался живым. От него исходила густая, древняя магия — сильная, насыщенная. Рунная вязь оплетала его обод, линии сложных символов поблёскивали тусклым золотом. Каменные бока были покрыты знаками, которых Белла никогда раньше не видела — не кельтские, не нордические и даже не руны Севера, с которыми она уже успела познакомиться.

Наставница уже готовила зелье: родниковая вода, собранная под утро, тщательно отобранные компоненты, магические катрены, которые требовалось петь, соблюдая ритм дыхания с древними частотами. Белла помогала молча, сосредоточенно, стараясь не сбиться. Наконец Мэгвин жестом велела ей позвать семью Малфоев и отойти — теперь она была лишь свидетелем обряда.

— Раздевайся и залезай, — спокойно сказала она Драко.

Мальчик поморщился, но подчинился. Сняв одежду, он медленно опустился в котёл, наполненный светлой, чуть парящей жидкостью. Леди Малфой сжала руки на груди, её лицо побледнело. Она подошла к Белле и остановилась рядом, стараясь не показывать волнения.

Ритуал начался.

Мэгвин запела на Древнем Наречии. Голос её сначала звучал мягко, но вскоре в нём зазвучала сила — чуждая этому миру и властная. У Беллы по коже пробежал мороз, волосы на руках встали дыбом. Казалось, что сама часовня откликалась на древнюю мелодию. Воздух сгустился, заискрил, и магия заполнила пространство — плотная, почти осязаемая.

Зелье в котле засияло мягким жемчужным светом, затеплилось, как живое. Драко, погрузившийся в него, закрыл глаза и впал в транс. Его дыхание замедлилось. Леди Нарцисса смотрела не отрываясь, её глаза светились смесью тревоги и восторга. Белла, чувствуя её напряжение, осторожно положила руку ей на плечо — жест поддержки. Женщина кивнула, не отводя взгляда от сына.

Песнь усиливалась. Магия вибрировала. И вдруг — мальчика выгнуло дугой, он закричал пронзительно, нечеловечески. Ткань воздуха задрожала. Белла наблюдала за проявлениями магии: вокруг котла соткалась невидимая преграда — щит, воздвигнутый магией обряда. Леди Малфой шагнула вперёд, но Белла удержала её, прошептав:

— Нельзя. Нарушим — и будет хуже.

Из тела мальчика вырвался тёмный дымок — словно тень, сгусток чего-то зловещего. Он исчез, будто всосался в стену часовни. В тот же миг зелье вспыхнуло ослепительно и потухло, сменив оттенок на ярко-зелёный, прозрачный, как стекло.

Песнь стихла. Мэгвин с трудом опустила руки, глаза её потемнели от усталости.

— Забирайте сына, леди Малфой, — негромко произнесла она. — Ритуал завершён.

* * *

Драко проспал три дня. Всё это время Белла и леди Нарцисса ухаживали за ним по очереди — поили зельями, кормили наваристым бульоном, следили за его сном. Когда мальчик наконец очнулся, стало ясно, что благородному семейству предстоит задержаться в «Полых холмах» ещё на неделю.

Драко был очень слаб — с трудом поднимался даже на подушки. Его магия дрожала, как листья под ветром, пульсируя то всплесками необузданной силы, то замиранием, словно боясь разгореться вновь. Она текла по нему как весенний разлив: непредсказуемая, живая и оттого — опасная.

Дом, ставший временным пристанищем для Малфоев, был укрыт в самом теле холма. Снаружи его выдавала лишь резная дубовая дверь, плотно вросшая в откос, и несколько заросших окон, над которыми свисали корни деревьев и рассыпалась серебристая трава. «Полые холмы» были не просто домом — живой плотью земли, местом, где всё дышало глубокой, древней магией.

Внутри витали запахи иссушённых трав, камня и старых рун. Сводчатые залы, поросшие мхом в самых тёмных нишах, освещались мягким тёплым светом, будто проникавшим сюда сквозь толщу почвы. Стены дышали — не сквозняками, а жизнью.

Каждый день в поместье являлся лорд Люциус Малфой. Он посещал жену и сына, выказывая сдержанную, но настоящую заботу. И одновременно обхаживал Мэгвин — обходительно, с выверенной вежливостью, с лёгкой ноткой благородного кокетства. При этом он часто задерживал взгляд на Изабелле, особенно когда считал, что на него не смотрят.

Однако при всей своей утончённости Люциус, без сомнения, любил свою семью. На ритуалах Лугнасада он сам выносил ослабшего Драко на руках — осторожно, как драгоценность, боясь потревожить растревоженную магию сына. Он укрывал жену своим плащом, подавал руку при спуске, говорил с ней тихо и с нежностью, которая едва прорывалась сквозь маску холодной аристократичности.

Белла наблюдала за этой семьёй и всё чаще ловила себя на странном, но устойчивом чувстве. Что-то внутри сжималось, стоило ей взглянуть на лорда и леди Малфой.

Нарцисса поражала — она была воплощением изящества, будто вырезана из тончайшего фарфора и оживлена благородной магией крови. Даже в простом льняном платье для дома она выглядела безупречно. Казалось, каждый её жест, поворот головы, даже вздох были отточены временем и благородством рода. Рядом с ней всё становилось гармоничнее.

Но однажды Белла увидела, как Люциус легко, почти незаметно склонился к руке жены и поцеловал её. Без лишнего пафоса, с почтением и теплом. И вот тогда Белла поняла, что за чувство терзает её уже несколько дней.

Зависть.

Да, она завидовала. Завидовала Драко — потому что он рос с родителями, которые его любили и берегли. Завидовала Нарциссе — за её красоту, за тот свет, что исходил от неё, за то, как на неё смотрел муж. Завидовала самому Люциусу — за умение быть рядом и быть нужным.

И главное, Белла завидовала их единству. Их семье. Той невидимой, но прочной нити, что связывала их троих.

Она знала, что Мэгвин любит её. Не формально — по-настоящему. Та заботилась о ней, учила, защищала, даже баловала. Она становилась тем, кем могла: наставницей, опорой, а порой и утешением.

И Белла была благодарна. Она чувствовала это каждой клеткой.

Но в глубине души она понимала: Мэгвин не мама. И никогда не станет. Не потому, что не хочет — а потому, что не может.

Потому что у них иная связь. Потому что где-то в сердце Беллы оставалась пустота — детская, сиротская, не заполняемая даже самой заботливой любовью.

В ту ночь Белла впервые заплакала в подушку. Не громко — почти беззвучно. Слёзы сливались с узорами вышитой наволочки и исчезали, как будто сам дом пытался утешить её своей магией. Но утешение приходило с трудом.

Грусть была не острая — тянущая, глухая, будто старая рана, о которой вспомнили слишком резко. Она чувствовала себя чужой среди этого великолепия, среди древней крови, среди людей, родившихся, чтобы принадлежать друг другу.

У неё тоже было своё место. Своя сила. И даже кто-то, кто любил. Но всё это — иначе.

Когда лечение Драко уже близилось к завершению, в «Полые холмы» пожаловал неожиданный гость — мистер Гонт. Его появление само по себе было редкостью, но ещё удивительнее оказалось то, что именно в этот день лорд Малфой решил навестить семью.

Мисс Поттер, словно по наитию, прильнула к щели между приоткрытой дверью и косяком. Она затаила дыхание, ощущая, как по коже пробежала дрожь — то ли от предчувствия, то ли от самой ауры приближающейся встречи.

Люциус вошёл в центральный холл с обычной аристократической грацией, лёгким взмахом плаща стряхивая дождевые капли. Но, заметив фигуру в чёрном у входа, он резко застыл, будто в него ударила молния. Белла, даже не видя его лица полностью, почувствовала, как из него ушла краска — благородный маг побледнел до белизны пергамента. Его рука на миг дрогнула, будто собиралась потянуться к палочке — или, напротив, скрестить её на груди в древнем жесте покорности.