Феликс и Фелиция, дети четы Снейп, были погодками.

Феликс унаследовал от отца бледную кожу, тёмные волосы и цепкий, внимательный взгляд. Его глаза — тёмно-серые, почти чёрные, обрамлённые длинными густыми ресницами, с тем же насмешливо-холодным прищуром, что и у Северуса. Но в этом взгляде уже теплилась собственная искра — пытливость и упрямое стремление к знаниям. В мальчике чувствовалась внутренняя сдержанность, острая наблюдательность и рано проявившаяся склонность к точным формулировкам и холодной логике. Он двигался бесшумно и быстро, как тень, и предпочитал сначала понаблюдать со стороны, прежде чем вмешиваться.

Фелиция унаследовала от матери светлые волосы — тонкие, как паутинка, и слегка вьющиеся, с серебристым отливом на солнце. Её глаза были необычного цвета — серо-синие, как штормовое небо над горами, и порой казались слишком взрослыми для её возраста. В её лице угадывались черты Айслинн, но в более живом, искромётном выражении: насмешливый изгиб губ, быстрая реакция, стремление спорить и добиваться своего. В ней чувствовалась дикая, необузданная сторона сидхе — та, что ещё не научилась сдерживаться, но уже знала, чего хочет.

Старший, Феликс, этой осенью шел в школу «Клуайн на Шидх» (* Луг Сидхе) — учебное заведение, основанное потомками друидов и сидхе в скрытых долинах Коннемары. Туда могли поступить только сильные маги. Фелиция, младшая, должна была отправиться туда в следующем году. По окончании школы их ждала Академия целительства и зельеварения в итальянском Салерно.

Белла тоже с удовольствием пошла бы учиться в «Клуайн на Шидх», у неё было для этого всё необходимое: унаследованная от матери кровь, чувствительность к магии природы и поддержка наставниц. Её воображение рисовало тихие лесные классы, где уроки проходили на опушках под шёпот листвы, где учителя говорили с духами мест, а не с трибун. Школа, где знание давалось в ритуале, в траве, в звуке ручья, а не в холодных коридорах старинного замка.

Но её ждал Хогвартс.

Не просто школа, а место, где когда-то учились её родители. Место, где их, возможно, предали. Девочка не говорила об этом вслух, но сердце её несло тревожную ноту. Как можно доверять замку, директор которого, по словам Мэгвин, был слишком близок к судьбе Лили и Джеймса Поттеров — слишком близок, чтобы быть в стороне… и слишком далёк, чтобы их спасти?

Хогвартс не звал её — он чувствовался как нечто большое, старое и неповоротливое, с каменными стенами, хранящими не только тайны, но и страхи. Школа, где тебе дадут имя, мантию и палочку, но не всегда позволят быть собой. Где каждый шаг будет замечен, а каждое отличие — обсуждено.

И всё же ей предстояло туда идти. Не потому что она хотела — потому что должна была. Потому что где-то в этих мрачных стенах, под слоями чужих решений, всё ещё теплилась возможность понять правду. И, быть может, вернуть себе то, что у неё отняли.

Отношения с вредными детишками Белла наладила не сразу — рядом находилась целая деревня магов, где жили их бабушка, дедушка и прочая родня, общения со сверстниками у Феликса и Фелиции было более чем достаточно. Но вскоре Белла подружилась с Фелицией, после чего Феликс важно заявил, что «не все девчонки глупые».

Во второй половине лета, в начале июля, профессор Снейп неожиданно посетил дом на холмах, где Изабелла жила со своей наставницей. Его новости не сулили ничего хорошего: Дамблдор, по-видимому, готовился к помпезному введению в волшебный мир «национального героя» — Гарри Поттера. Но в этом блестящем спектакле могли пострадать реальные люди. Снейп опасался, что действия директора повлекут за собой цепную реакцию, и не исключал, что семья Дурслей окажется в центре нежелательного внимания.

Изабелла испугалась — ведь речь шла о её тёте, дяде и брате. Мэгвин пришлось отложить дела и отправиться в Суррей, чтобы лично убедиться в безопасности родных девочки. На Тисовой улице ведьма быстро поняла: что-то происходит. Под видом случайных прохожих, газетчиков и коммивояжёров прятались существа, явно не чуждые магии — и, судя по их поведению, знакомые с обитателями Лютного переулка.

Вскоре было организовано тайное совещание с участием трёх семей, посвящённых в истинное положение дел. Было решено, что ради безопасности Дурсли на время исчезнут. Сначала — французская Ривьера, тишина и солнце, потом — временное жильё в Лондоне. Вернон с Петуньей согласились на переезд без особых возражений — им тоже не нравились совы на подоконнике и тени, скользящие по ночам мимо окон. После возвращения они должны были отправить Дадли в школу в Корнуолле, где его наставник преподавал древние языки.

Мэгвин была довольна — казалось, всё решено: Тисовая улица надёжно прикрыта, Дамблдор лишён козырей. Но даже она могла ошибаться.

К середине июля, когда дом номер 4 по Тисовой улице стоял закрытым, словно законсервированным на зиму, в Литтл-Уингинге начали происходить странности. В первую очередь — с совами. Их стало слишком много. Днём и ночью они кружили над крышами, садились на фонари, пачкали машины и словно чего-то ждали. Особенно сильно доставалось автомобилям на Тисовой улице — блестящие капоты покрывались пятнами, словно мишень для летающих хищников.

Дальше — больше. Почтальон, педантично следивший за порядком на своём участке, заметил, что почтовый ящик дома № 4 забит до отказа. Письма с сургучными печатями пролезали даже в щели. Мужчина знал, что хозяева попросили перенаправлять корреспонденцию, но это было нечто иное. И вот уже кошки миссис Фигг, обычно безобидные и ленивые, начали бродить по соседским домам, шипеть на прохожих и устраиваться в их гостиных, как будто они там живут. Люди перешёптывались, изредка бросая взгляды в сторону пустующего дома.

Кое-кто замечал и совсем уж странных гостей — чудаков в балахонах, расспрашивающих о «черноволосом мальчике в очках». И хотя под это описание подходили тысячи детей по всей Британии, их внимание было сосредоточено именно на этом доме.

Кульминация пришла поздним вечером 31 июля.

Соседи потом ещё долго пересказывали эту историю друг другу — каждый раз с новыми подробностями. Будто из воздуха, с громким хрустом вырвавшись из реальности, появился огромный человек с заросшим лицом и глазами цвета мокрой древесной коры. Он не постучал. Он просто подошёл к двери и... выломал её. Сработала сигнализация. Через десять минут на месте уже были полицейские. Гигант не собирался объясняться. Он рычал, отмахивался от офицеров, как от мух, и в какой-то момент поднял их машину за задний бампер. Был вызван спецназ.

Всё это сопровождалось десятками вспышек фотокамер, а утром история о «бигфуте с Тисовой улицы» попала в ленты таблоидов и даже в утренние выпуски местных новостей.

Письмо из Хогвартса пришло Изабелле 12 июля — аккурат в пятницу. Пергамент был тёплым на ощупь, чернила — словно живые. Мэгвин нахмурилась, изучая вложения. Раньше она планировала делать покупки в Карнарфоне, но оказалось, что значительная часть формы и принадлежностей требовала лондонской спецификации. Например, мадам Малкин была единственной, кто имел разрешение шить школьные мантии. Наставница проворчала что-то о протекционизме и пренебрежении к провинциям, но твёрдо решила: в путь — на Косую аллею.

Утром 15 июля они вышли из камина «Дырявого котла». Обе синхронно поморщились. Пахло пеплом, жиром и пыльным полотенцем. Внутри заведения царила та самая сомнительная атмосфера, которая так не нравилась Мэгвин, — как будто воздух здесь не менялся с тех пор, как алхимики собирались в подвале на чаепития.

Первым делом — в банк. В «Гринготтсе» ведьмы получили две сотни галлеонов — средства, полагающиеся Изабелле по праву рождения. После этого они отправились за покупками.

— Наставница, можно спросить? — осторожно начала девочка, любуясь витриной с летающими перьями.

— Конечно, дитя.

— А зачем мне палочка? Вы сами чаще всего колдуете без неё. И меня так учили…

Мэгвин усмехнулась, разглаживая складку на синем рукаве своего традиционного платья.