На первой улице дочь заявила, что больше сюда не вернется.

— Хорошо, — ответила я слишком быстро.

Она остановилась.

— Вот видишь.

— Что?

— Ты сама этого хотела.

— Тея, я не хотела, чтобы тебе стало плохо.

— Ты вскочила раньше, чем я успела что-нибудь сказать. Все увидели.

— Ты испугалась.

— Не надо повторять!

Прохожая оглянулась. Я почувствовала привычное желание одернуть дочь: не повышай голос на улице. Но мы стояли в чужом городе, где никто не знал, как должна вести себя дочь генерала, и я решила хотя бы сегодня не напоминать об этом.

— Давай дойдем домой, — сказала я.

— Я сама дойду.

Она шагнула вперед. Я держалась в нескольких шагах, не нагоняла и не отставала так, чтобы потерять ее из виду. Возле мастерской Тея все же дождалась, пока я открою дверь.

Марта посмотрела на нас и ничего не спросила. Только сказала, что наверху есть горячая вода.

Дочь закрылась в своей комнате. Я села за стол с платьем, которое взяла вчера в работу. Нужно было укоротить подол, затем снять мерки для нового пояса. Я трижды воткнула булавку не туда и поняла, что сейчас испорчу чужую вещь.

Спустилась к Марте, попросила отложить примерку на час. Хозяйка посмотрела на мои руки.

— До вечера можно. Потом заказчица уезжает.

— Я закончу.

Наверху было тихо. Я постучала в дверь дочери.

— Тея, я поставлю хлеб на стол. Хочешь есть со мной — приходи.

Ответа не последовало.

Я нарезала хлеб, сыр, яблоко. Ела медленно, не чувствуя вкуса. Потом дверь открылась, и Тея села напротив. Глаза были красные, но плакать она уже не собиралась.

— Я не боюсь любой пряжки, — сказала она.

— Хорошо.

— Не надо говорить «хорошо», как будто я маленькая.

Я положила нож.

— Я не знаю, что ответить, чтобы ты не рассердилась. Поэтому буду просто слушать.

Она долго крутила яблочный ломтик.

— Он тогда тоже так щелкнул.

Я подняла глаза.

— На помосте?

Тея кивнула.

— Наставник?

— Сказал, что пояс держит слишком крепко. Что я на него надеюсь, поэтому не получается. Я сказала, что сначала хочу спуститься.

У меня начали холодеть ладони.

— И что он ответил?

— Что надо перестать торговаться. Он не снял весь пояс. Только… там было два ремня. Один держал сзади. Он отпустил его, и я наклонилась. Я должна была раскрыть крылья.

Я помнила тот день. Меня не пустили на занятие: наставник заявил, что при матери дети капризничают. Арден был на границе, а я поверила человеку, которого он выбрал. После падения мне сказали, что Тея слишком резко повернулась, зацепилась ногой и сорвала частичное обращение.

— Он предупредил, что ослабит ремень?

— Сказал, что чуть-чуть. Я не знала, что так.

— Ты упала с помоста?

— На нижнюю сетку. Она была близко. Все сказали, что ничего страшного.

Я закрыла рот ладонью и сразу убрала руку. Тея следила за мной.

— Мама, там правда было невысоко. Я не разбилась.

Она уже пыталась меня успокоить.

— Я понимаю, — сказала я. — Но ты просила остановиться.

Дочь кивнула.

— Почему ты тогда не рассказала?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела подумать, как он прозвучит. Тея опустила голову.

— Не знаю.

— Прости. Я не обвиняю тебя. Я пытаюсь понять.

Она положила яблоко обратно.

— Он сказал, что другие делают это с первого раза. И что отцу будет трудно объяснить, почему я не умею. А ты плакала, когда меня принесли. Я подумала, если расскажу все, ты вообще никогда не позволишь попробовать.

Я встала, сделала два шага к окну и вернулась. Нужно было найти слова, которые не заставят ее отвечать за мою вину.

— Я должна была спросить тебя подробнее, — сказала я. — Не только наставника и врача. Мне жаль, что я этого не сделала.

— Ты же прекратила занятия.

— Да. Но не поняла всего.

— Папа потом сказал, что наставник хотел помочь.

Я знала. Мы с Арденом спорили об этом вечером после его возвращения. Он считал, что я слишком испугалась, а наставнику просто не повезло с первым подходом. Тогда я настояла на перерыве и была довольна, что хотя бы в этом меня услышали.

— Ты можешь рассказать Эдне то, что рассказала мне? — спросила я.

— Надо?

— Это поможет ей понять, почему некоторые упражнения трудны. Я могу пойти с тобой или подождать за дверью.

Тея задумалась.

— С тобой. Только не говори вместо меня.

— Договорились.

Она доела яблоко. Затем спросила, можно ли после обеда зайти к Миле, у которой оказался новый атлас с городами побережья. Я разрешила, а сама вернулась к платью.

Работа помогла не потому, что отвлекла полностью. Я продолжала думать о дочери. Но здесь было ясно, что делать: отмерить, наметать, проверить длину. Я закончила к примерке, присела перед заказчицей, убедилась, что подол не цепляет каблук, и впервые за день смогла не вздрагивать от каждого звука за спиной.

Эдна приняла нас на следующий вечер. Я отправила записку с просьбой о коротком разговоре и не стала требовать немедленного приема. Тее не было физически плохо, и я могла выдержать сутки.

Дочь рассказала о ремне сама. Иногда останавливалась, искала слова, возвращалась к началу. Эдна уточнила высоту помоста, устройство страховки, ощущения после падения. Не спросила, почему девочка молчала.

— То, что тело помнит испуг, не означает, что ты слаба, — сказала она наконец. — Но нам важно не угадать красивое объяснение, а посмотреть, что именно вызывает трудность. Сегодня мы узнали одну такую вещь.

— Вы можете сделать, чтобы я не вспоминала? — спросила Тея.

— Нет. И я бы не стала обещать такое. Мы можем устроить занятия так, чтобы у тебя появился другой опыт: ты знаешь упражнение, можешь его остановить, никто не меняет условия без предупреждения.

— А если все равно испугаюсь?

— Тогда остановишься. И мы разберем, что случилось.

Тея с сомнением посмотрела на меня. Мне тоже хотелось более быстрого решения. Мази, отвара, двух приемов. Но все быстрые решения уже привели нас сюда.

Эдна попросила копию старой записи об осмотре. Она была среди документов, которые я взяла из дома. Врач отмечал ушиб, кратковременную дрожь, отсутствие переломов. Никакого описания самого упражнения там не было.

— Это подтверждает, что тогда искали телесное повреждение, — объяснила Эдна. — Остальное придется уточнять по рассказам. Я запишу слова Теи как ее рассказ, а не как установленный приговор другому человеку.

Я кивнула. Мне хотелось, чтобы запись немедленно заставила Ардена признать ошибку. Но превращать осмотр дочери в оружие было слишком легко.

На выходе Эдна остановила меня на минуту, попросив разрешения у Теи. Дочь вышла в приемную и села так, чтобы видеть открытую дверь.

— Не спрашивайте ее об этом каждый вечер, — сказала целительница. — Пусть у нее остается жизнь, в которой она не обязана снова рассказывать неприятное ради спокойствия взрослых.

— Я только хотела понять, все ли она сказала.

— Она сможет сказать еще, когда будет готова. Сейчас вы услышали достаточно, чтобы изменить условия.

Эдна подготовила краткую запись о встрече и сказала, что направит одинаковые копии мне и Ардену, как мы заранее договорились. Личные слова Теи оставались в рабочей записи целительницы; в заключении были только сведения, необходимые для выбора условий обучения.

По дороге домой Тея предложила купить кислые леденцы. Я посмотрела на цену и взяла маленький пакет. Дочь сунула один в рот, скорчила лицо и протянула пакет мне.

— Попробуй.

— Ты так выглядишь, будто отравилась.

— Они сначала ужасные, потом вкусные.

Я попробовала. Первые секунды хотелось немедленно выплюнуть леденец. Тея рассмеялась, и я все-таки рассмеялась вместе с ней.

На следующий урок мы пришли без сумки, набитой принадлежностями. Кайрен получил записку Эдны, но не стал обсуждать ее при других учениках. Показал свободный угол площадки, где заранее убрали корзины с ремнями.