Сундук стоял посреди комнаты Теи, и я едва не споткнулась о него с подносом в руках.

Утром здесь лежал недорисованный план столицы. Дочь прикрепила листы к полу тонкими булавками и взяла с меня обещание обходить гавань стороной. Теперь листы аккуратно сложили на столе, поверх положили линейку, а на их месте оказался новый дорожный сундук с медными углами.

— Тея?

Из-за ширмы донеслось недовольное:

— Мне кажется, здесь перепутали размер.

Я поставила молоко и булочку на край стола. На крышке сундука лежал упаковочный лист. Сначала я увидела имя дочери, затем печать Ровенской военной академии и три строчки ниже: два повседневных комплекта, один парадный, плащ.

Тея вышла, придерживая ворот темно-синей куртки. Рукава закрывали пальцы, а жесткая стойка упиралась ей под подбородок.

— Это мое? — спросила она. — Рута сказала, отец велел примерить.

Я поправила ворот, чтобы не отвечать сразу. Подкладка была хорошая, швы прочные. На левой стороне груди вышили крыло и башню. Такую форму носили дети знакомых Ардена. Я видела их на праздниках: одинаково выпрямленные спины, одинаковый шаг рядом с родителями.

— Где взяли мерки?

— Не знаю. Наверное, у твоей портнихи. — Тея подняла руки. — Видишь? А в плечах, наоборот, тянет.

Она повернулась. Я машинально провела пальцами вдоль проймы, отмечая, где придется распороть ткань. И только тогда заставила себя остановиться.

— Сними пока.

— Отец хотел посмотреть за ужином.

— Он сможет посмотреть куртку на вешалке.

Тея встретилась со мной глазами. В последние месяцы она все чаще смотрела так: пристально, будто пыталась понять не слова, а то, что я от нее прятала.

— Мы ведь только на осмотр едем? На один день?

Именно так мне сказал Арден неделю назад. Один день, разговор с наставниками, несколько простых упражнений. Я согласилась на осмотр, потому что Эдна Соль, целительница, которую рекомендовал наш домашний врач, была в отъезде до конца месяца. Арден считал ожидание ненужным.

— Я поговорю с отцом.

Тея опустила руки.

— Значит, не на один.

— Я пока не знаю.

— Мама, форму для осмотра не присылают.

Я помогла ей расстегнуть крючки. В одном застряла нитка, и дочь нетерпеливо дернулась.

— Осторожно. Порвешь.

— Ну и что?

Я подняла на нее глаза, и она отвернулась. На подоконнике остался открытый футляр с карандашами, один укатился за занавеску. Все это утро Тея провела над картой и ждала возвращения отца. Хотела показать ему новый способ обозначать высоту береговых скал.

— Съешь булочку, — сказала я. — Потом разберемся.

— Я не хочу.

Но, пока я складывала куртку, она отломила кусочек и положила в рот.

Внизу служанка Рута переставляла цветы на столике у лестницы. Увидев форму в моих руках, поспешила убрать с дороги корзину.

— Его светлость в кабинете?

— Уехал к канцлеру, госпожа. Обещал вернуться к ужину.

— Кто привез сундук?

— Посыльный из академии. С управляющим говорили.

Управляющего я нашла в хозяйственной комнате. Он проверял счет за масло и поднялся так быстро, что смахнул со стола песочницу.

— Простите. Сейчас уберу.

— Когда должны приехать за вещами Теи?

Он посмотрел на куртку, затем на меня.

— На десятый день от сегодняшнего, госпожа. Я полагал, вы осведомлены.

— Что еще велено приготовить?

— Дорожные принадлежности, белье. Учебники будут выданы на месте. Генерал просил не нагружать ее лишним.

Я кивнула, хотя он не задал вопроса. Семнадцать лет в этом доме я знала, какой гость не ест рыбу, когда у конюха болит спина и сколько полотна осталось в кладовой. Теперь слуги получили распоряжения о моей дочери раньше меня.

— Покажите письмо.

— Госпожа, оно адресовано генералу.

— Мне не нужна его переписка. Мне нужна дата, когда собираются увезти моего ребенка.

Управляющий достал из папки короткую записку за подписью Ардена. Дата, время, список вещей. Внизу: «Личные принадлежности согласовать с матерью».

Для меня оставили выбор между теплым и легким бельем.

Я вернула записку и отнесла куртку наверх.

Тея сидела над картой, но ничего не рисовала. Булочка исчезла, молоко осталось нетронутым.

— Что сказал папа?

— Его пока нет. Надень к ужину свое серое платье.

— Он рассердится.

— На меня.

Дочь вытащила из-под карты линейку и принялась проверять уже проведенную линию.

Я хотела обнять ее. Вместо этого подняла с пола упавший карандаш, поставила его в футляр и ушла к себе переодеваться.

До ужина оставался час. Я провела его перед раскрытым шкафом, перебирая платья, которые отлично знала. Темно-зеленое Арден любил. Бежевое считал слишком простым. У синего нужно было пришить крючок, и я наконец села за эту работу. Нить все время соскальзывала с иглы.

Когда внизу открылась входная дверь, я вышла на лестницу раньше, чем услышала голос мужа.

Он снимал перчатки. На виске темнела полоска пота, ворот мундира был расстегнут. Такие мелочи когда-то радовали меня: Арден возвращался домой и позволял себе быть уставшим.

— Ты рано, — сказала я.

— Канцлер перенес последнюю встречу. Тея готова?

— Нам нужно поговорить.

Он посмотрел на часы у лестницы.

— Давай после ужина. Я с утра почти ничего не ел.

— О сундуке.

— Да. Об этом тоже.

Арден коснулся моего локтя, обходя меня на ступенях. Привычное движение, которым он просил дать дорогу. Я отступила и только через несколько секунд заметила, что стою с прижатой к животу ладонью.

За стол Тея принесла свернутую карту. Положила рядом со своим прибором, а когда вошел отец, убрала на колени.

— Почему не в форме? — спросил он, садясь.

— Ей велика куртка, — ответила я.

— Переделаем.

Рута подала суп. Арден спросил дочь о занятиях с учителем истории, выслушал рассказ о споре насчет старой границы и улыбнулся.

— Ты опять доказывала, что все неправильно нарисовано?

Тея оживилась.

— Там река не могла идти по склону. Я нашла старый план, еще до наводнения. Можно показать?

— После супа. Иначе зальешь.

Она быстро взялась за ложку. Арден рассказал, что на северном тракте наконец закончили мост. Я помнила этот мост по двум зимним поездкам: нам приходилось делать крюк, и маленькую Тею укачивало на ухабах. Муж тоже вспомнил.

— Ты тогда требовала немедленно остановить карету, потому что колеса кривые.

— Мне было семь, — возразила дочь.

— Восемь, — поправила я. — Мы ездили после ее дня рождения.

— Значит, восемь.

Арден поднял бокал с водой. Все было так обычно, что я на несколько мгновений усомнилась в собственном страхе. Возможно, он просто поспешил. Возможно, сейчас скажет, что сундук прислали для примерки, а управляющий неправильно понял дату.

— Я видела распоряжение об отъезде, — сказала я.

Муж поставил бокал.

— Хотел обсудить это сегодня.

— Через десять дней?

— Начинается подготовительная группа. Ректор сделал для нас исключение: обычно места распределяют раньше.

Тея перестала есть.

— На сколько? — спросила она.

— До зимних каникул. Потом посмотрим.

Я отодвинула тарелку.

— Ты говорил об осмотре.

— Осмотр входит в подготовку. Там хорошие целители.

— Арден, мы не соглашались на интернат.

Он повернулся ко мне с тем выражением, с каким обычно объяснял слуге, почему нельзя запрягать хромую лошадь: терпеливо и без сомнения, что объяснение будет принято.

— Мы третий год ходим по кругу. Если ждать, пока Тея совсем перестанет бояться, она проведет на земле всю жизнь.

— Я не говорила, что нужно просто ждать.

— Ты остановила занятия.

— После падения.

— После неудачного упражнения. Врачи не нашли повреждений.