— Мы столько времени делили одну кухню во время приготовлений к приемам, — сказала я. — Чашку чая как-нибудь выдержим.

Она улыбнулась.

Рута рассказала о собаке сторожа, о новой помощнице поварихи, о том, что в саду зацвели розы у боковой стены. Тея слушала каждую мелочь. Я заметила, что служанка старательно обходит все, связанное с Арденом, и не стала выводить ее на этот разговор.

Когда дочь ушла умываться, Рута спросила:

— Вам там хорошо, госпожа?

Я хотела ответить уверенно и коротко, но вместо этого сказала:

— По-разному. Есть работа. Тея понемногу осваивается. Иногда мне очень страшно, что я чего-нибудь не учла.

Рута кивнула так, будто именно такого ответа и ожидала.

— Я первый раз сама комнату снимала, тоже все проверяла. Даже под кроватью смотрела, не течет ли.

Я рассмеялась.

— Я проверила подоконник и трубу.

— Значит, почти все.

Мы еще немного поговорили. Не о том, кто виноват, а о житейских вещах, которые раньше Рута знала лучше меня. О стирке в чужом доме, о том, как удобнее сушить платье после дождя, если нет отдельной комнаты. Мне было непривычно принимать ее совет без положения хозяйки, которая разрешает высказаться.

Перед уходом она достала из сумки маленький сверток.

— Это я отдельно положила. Подумала, захотите сами решить.

Внутри был недошитый воротник для Ардена. Тот самый, который остался у меня в ящике в день разговора о разводе.

— Спасибо, — сказала я.

Рута посмотрела на меня с беспокойством.

— Не надо было?

— Надо. Вы правильно сделали.

Я не собиралась заканчивать подарок. Но мне было важно, что кто-то не выбросил его и не передал другой женщине, решив за меня, что теперь он ничего не значит.

Когда Рута ушла, мы с Теей открыли сундук. Сверху лежало зеленое платье, под ним — книги и коробка с хорошими ножницами. Я давно жалела, что не взяла их в первый отъезд: тогда почему-то решила, что достаточно маленьких дорожных.

Тея нашла между книгами старый рисунок. На нем было трое людей возле слишком большой лошади. Она нарисовала нас лет в шесть, еще не умея соблюдать размеры.

— Ты его сохранила?

— Конечно.

— У папы здесь голова как у лошади.

— Он тогда сказал, что у лошади просто благородный профиль.

Дочь засмеялась, вспомнив. Потом осторожно положила рисунок на стол.

— Можно его тоже взять в Лессу?

— Можно. Это не запрещенные вещи, Тея.

Она посмотрела на меня и кивнула. Мне стало ясно, что время от времени ей придется слышать это еще.

Я перебрала книги. Несколько оставила, чтобы позже передать в сбор; остальные сложила обратно. Воротник убрала в отдельный пакет с тканью. Когда-нибудь из нее получится что-то другое, но решать это в ночь перед разводом не требовалось.

Ночью спала плохо. Сначала казалось, что я забыла один из документов. Потом — что на платье осталось пятно. Под утро вспомнился первый дом, в котором мы жили после свадьбы: маленькая гостиная, сырой угол у окна и Арден, пытающийся разжечь печь без растопки. Он тогда смеялся над собой. Смеялся вместе со мной.

Я не знала, в какой именно год это изменилось. Воспоминание не содержало аккуратной границы. Были хорошие дни уже после первых ссор и одинокие вечера еще тогда, когда я считала себя счастливой.

Утром я не стала прятать следы бессонной ночи под лишней пудрой. Умылась, заплела волосы, надела синее платье. Крючок у ворота держался надежно.

Арден пришел вовремя. Увидев его, Тея обрадовалась без прежней тревожной поспешности. Она рассказала о дороге и передала рисунок.

— Посмотрим дома, — сказал он.

Я отдала сумку с ее книгой.

— В половине третьего я зайду.

— Если задержишься, пусть останется на ужин.

— Я сообщу.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Ты не спала?

— Плохо.

— Могу велеть перенести встречу на час.

— Не нужно.

Арден кивнул. На миг мне показалось, что он хочет коснуться моего плеча, но он только поправил застежку перчатки.

Я проводила их до экипажа и вернулась за папкой. В номере стало непривычно тихо. На кровати Теи лежала раскрытая книга, возле тазика — забытая заколка. Я убрала ее в сумку, чтобы не потерялась, и вышла.

В конторе пахло бумагой и нагретым воском. Нас приняли в комнате с широким столом. Мой представитель, госпожа Летта Морн, уже ждала; накануне она прочла условия и отметила места, где стоило уточнить сроки. Я заплатила ей за несколько часов работы и с удивлением обнаружила, что спокойный человек рядом помогает не меньше, чем уверенность в собственной правоте.

Арден приехал чуть позже. Извинился за задержку: Тея захотела показать рисунок управляющему, и они заговорились. Он сказал это мне, привычно делясь маленькой семейной подробностью. Я кивнула.

Служащий прочел основные положения. Я слушала каждое слово, хотя видела текст заранее. Когда назвали срок первой выплаты, госпожа Морн уточнила, речь идет о рабочих днях или обо всех. Вопрос оказался полезным и совсем не унизительным. Никто не посмотрел на меня так, будто я считаю мелочи в день великой драмы.

Потом спросили о фамилии.

— Элвей, — ответила я.

Арден поднял голову.

— Ты решила вернуть девичью?

— Да.

— Ренвик не создает тебе никаких обязательств.

— Я знаю.

Он помолчал и больше не возражал.

Фамилию Теи оставили прежней. Госпожа Морн отдельно пояснила, что это не связано с будущим решением о месте жительства. Я попросила записать порядок направления уведомлений: часть писем должна была идти мне напрямую, а не через управляющего Ардена.

— Так будет удобнее, — сказала я.

Удивительно, но именно это простое уточнение взволновало меня сильнее большинства условий. Мои документы больше не будут лежать на чужом столе в ожидании, когда мне их передадут.

Во время короткого перерыва Арден подошел к окну, где стояла я.

— Помнишь, как ты первый раз подписалась Ренвик и пропустила букву?

Я помнила. После свадьбы мы забирали заказанную мебель, и я так старалась написать новую фамилию красиво, что вывела ее неправильно. Арден потом неделю шутил, что женился на женщине из неизвестного ему рода.

— Помню.

Он улыбнулся.

— Ты сердилась, когда я напоминал.

— Не очень.

Несколько секунд мы стояли рядом, как раньше на приемах, когда я могла отдохнуть от чужих разговоров возле его плеча.

— Я не хотел, чтобы все получилось настолько тяжело, — сказал он.

Я посмотрела на его отражение в стекле.

— А как ты представлял?

— Думал, мы сможем договориться без постоянного спора.

— О доме, деньгах и академии?

— О будущем.

— Ты выбрал его сам. Мне предложил обсудить условия.

Арден вдохнул, как перед очередным объяснением, и остановился.

— Я не могу отменить то, что чувствую к другому человеку.

— Я и не прошу.

Он повернулся ко мне. Кажется, именно этого ответа не ожидал.

Я продолжила тише:

— Мне больно. Но я не хочу, чтобы ты оставался со мной из-за правильно подобранного довода. Я только хочу, чтобы ты перестал принимать решения о Тее так, будто моего голоса можно не учитывать.

— Ты считаешь, я не учитывал тебя все эти годы?

— Не все. Иначе я бы не прожила с тобой семнадцать лет.

Говорить это было неприятно, но необходимо. Я не собиралась отнимать у себя собственное прошлое только ради того, чтобы сегодняшний уход выглядел проще.

— Я любила тебя, Арден.

Он опустил глаза.

— Я знаю.

— Иногда мне кажется, что ты привык к этому сильнее, чем я сама.

Служащий пригласил нас вернуться к столу. Арден не ответил, и я была рада: еще один разговор о его намерениях ничего бы сейчас не изменил.

Подписывать оказалось легко физически. Перо не дрожало, чернила ложились ровно. Трудно было поставить последнюю точку и отдать лист.

Я прочла свою подпись. Лиора Элвей. Та же рука, те же длинные буквы, знакомая с юности фамилия.