Дома дочь бросила сумку возле кровати.

— Разбери вещи, — сказала я.

— Зачем? Все равно больше не пойдем.

— Я этого не говорила.

— Ты сказала, что я стараюсь понравиться. Значит, я не могу сама хотеть научиться?

Я присела на стул. После быстрой ходьбы подниматься по лестнице было тяжело.

— Можешь.

— Тогда зачем ты кричала?

— Испугалась.

— Я знаю! Все время кто-то пугается или сердится. Папа говорит: делай. Ты говоришь: не делай. А мне что?

— Не сравнивай меня с отцом.

Слова вышли жестче, чем я намеревалась. Тея замолчала. Я сразу поняла, что сделала еще хуже.

— Почему? — спросила она тише. — Потому что тебе не нравится?

Я закрыла глаза на несколько секунд.

— Да. Потому что мне не нравится. Но это не значит, что ты не можешь говорить.

Дочь села на край кровати, поджав одну ногу.

— Я там хотела сама остановиться, если будет больно. Мы же договорились.

— Договорились.

— А ты мне не поверила.

Я смотрела на ее руки. Обычные руки девочки: на пальце чернильное пятно, возле ногтя заусенец. Совсем недавно на них появились чешуйки, и я испугалась так, будто дочь снова стояла высоко над сеткой.

— Не поверила, — признала я. — Мне показалось, что я должна успеть раньше.

Тея отвернулась к окну.

— Ты можешь иногда не успевать за меня?

Я не нашла ответа сразу.

Внизу ждала работа. Я попросила дочь поесть, получила короткое «потом» и спустилась к Марте. Хозяйка дала мне список: две примерки, выдача готовых вещей, закончить подкладку на детском плаще.

Я принялась за плащ. Через десять минут поняла, что прошила подкладку насквозь там, где нужно было прихватить только внутренний слой. Молча распорола.

— Сегодня будете много переделывать, — заметила Марта.

— Похоже.

— Тогда начните с простого. Пуговицы у вас хорошо получаются.

Я чуть не рассердилась и на нее. Потом взяла коробку с пуговицами.

Около полудня пришла заказчица с сыном. Мальчик должен был примерить ту самую куртку, рукав которой я сначала испортила. Он стоял нетерпеливо, все время тянулся к витрине с катушками.

Я попросила поднять руки, повернуться, обнять себя за плечи. Куртка больше не тянула. Мать одобрила работу и спросила, можно ли принести еще одну вещь.

— Можно, — ответила Марта. — Только не на завтра. У нас есть порядок.

Когда они ушли, хозяйка положила передо мной оплату.

— Вот. Переделка была правильной.

Я посмотрела на монеты и неожиданно почувствовала, что сейчас расплачусь.

— Вы чем-то расстроены, — сказала Марта. — Я вижу. Но спрашивать не буду. Если нужно уйти на час, скажите до того, как я назначу следующую примерку.

— Мне нужно написать письмо.

— Напишите.

Я поднялась, достала бумагу и долго сидела над первой строчкой. Ардену писать не хотела. Кайрену — боялась. Эдне можно было сообщить о случившемся, но мне казалось, что это будет жалобой с просьбой признать меня правой.

Наконец я написала именно ей, коротко: на уроке я остановила упражнение, потому что приняла напряжение за боль; Тея утверждает, что боли не было; нужно понять, как нам действовать дальше. Перечитала и вычеркнула целый абзац, в котором объясняла, почему меня нельзя винить.

Ответ пришел к вечеру. Эдна предлагала встретиться утром в учебном дворе до начала занятий. Вместе с Теей, Кайреном и Даленом, если дочь согласна.

Я постучала к Тее.

— Можно войти?

— Входи.

Она рисовала на обороте неудачной страницы. По краям уже появились несколько маленьких драконов. У одного было слишком длинное тело, у другого — короткие крылья.

Я передала записку. Тея прочла.

— Ты рассказала, что сама остановила?

— Рассказала.

— Не что я испугалась?

— Нет. Что испугалась я.

Она еще раз посмотрела на лист.

— Я пойду.

Мы поужинали наверху. Разговор не наладился сразу, но дочь рассказала, что Мила пригласила ее в выходной к реке смотреть лодки. Я автоматически спросила, кто будет с ними. Оказалось, Марта: ей нужно забрать полотно из красильни рядом с пристанью.

— Можно, — сказала я.

Тея подняла брови, ожидая условий.

— Просто предупреди, во сколько вернетесь.

— Хорошо.

Ночью я долго не могла уснуть. Слышала, как внизу Марта убирает стулья, потом как кто-то проходит по улице. В старом доме я тревожилась о Тее и одновременно верила, что Арден сумеет решить все серьезное. Теперь полагалась только на себя — и почти каждую неопределенность воспринимала как собственную недоработку.

К утру стало ясно, что я не могу стоять у дочери над плечом всю ее жизнь. Даже если очень хорошо научусь угадывать опасность, она все равно однажды окажется в месте, где меня нет.

В учебный двор мы пришли раньше назначенного. Кайрен переставлял лавку у навеса. Я заметила, что на нем уже отремонтированная куртка, и отвела взгляд: не хотелось, чтобы эта мелочь повлияла на разговор.

Эдна предложила сесть кругом. Тея выбрала место рядом с Даленом, а не со мной. Я заставила себя не придать этому лишнего значения.

— Начнем с того, что каждый видел, — сказала целительница. — Не с того, что подумал о другом.

Тея рассказала первой. Потом Кайрен описал упражнение, Дален — положение рук и опору. Я сказала, что лицо дочери показалось мне болезненно напряженным и я не смогла ждать.

Эдна попросила Тею показать, где было неприятно. Дочь указала плечи, объяснила ощущение и сама отделила усилие от боли. Я слушала и понимала, что никогда не давала ей столько времени на точный ответ. Обычно спрашивала «болит?» и получала «нет» или «не знаю».

— Лиора, — сказала Эдна, — вам не нужно угадывать все по выражению лица. Мы должны договориться о признаках, при которых урок прекращает наставник, и о сигнале самой Теи. Если вы видите что-то тревожное, задаете вопрос. Если есть непосредственная опасность, конечно, действуете. Вчера ее не было.

Я кивнула.

— Я понимаю.

— Понимать легче, когда уже сидишь за столом, — заметил Дален. — Поэтому сначала можно поработать без зрителей. Ненадолго. Вы будете рядом, но не у самой ограды.

Тея посмотрела на меня.

— Я бы хотела.

Я почувствовала, как подступает знакомое возражение. Почему нужно убирать именно меня? Разве это справедливо после всего, что я сделала? И сразу стало неприятно от собственных мыслей. Речь шла об уроке дочери, а я считала заслуги.

— Давайте попробуем, — сказала я.

Кайрен повернулся ко мне.

— Еще я хочу извиниться за вчерашнюю фразу. Вы остановили упражнение, и я должен был обсудить именно это. Я не имею права по одному случаю объяснять все ваши отношения с дочерью вашим страхом.

— Я тоже сказала лишнее.

— Вы сказали, что я вас недавно знаю. Это правда.

Мне стало легче, но не настолько, чтобы тут же улыбнуться. Он не требовал этого и продолжил разговор с Эдной.

Мы согласовали короткий план. Тея сама повторила сигнал. Эдна объяснила, что после частичного обращения может понадобиться отдых, даже если снаружи почти ничего не произошло. Дален записал продолжительность следующего упражнения. Я попросила заранее сказать, какие изменения можно увидеть, и получила ответ без снисхождения.

Когда остальные разошлись, Кайрен задержался возле стола.

— Вы можете ждать в приемной, — сказал он. — Дверь открыта. Если понадобитесь, позовем.

— Мне будет трудно не выглядывать.

— Я бы, наверное, выглядывал.

Я удивленно посмотрела на него.

— Тогда зачем предлагаете?

— Потому что мы уже договорились о безопасном упражнении, а Тея хочет попробовать без зрителей. Если увидим, что это ей мешает, изменим план.

Он не стал произносить ничего еще. Я взяла из сумки работу, которую предусмотрительно принесла, и села у окна, из которого не было видно площадки.

Первые минуты я не шила. Считала шаги в коридоре, узнавала голос Далена, прислушивалась к смеху незнакомого мальчика. Потом все-таки продела нитку в иглу. Один стежок, второй. Работа получалась неровной, но ее можно было поправить.