Двое джильтов держали кристаллы с браслетами почти торжественно.

Ярсон застегнул их на мне, едва не прищемив мне кожу в своем нетерпении. С облегчением, что на сейчас все наконец-то закончится.

То, что это только начало, и он пристегивает себя ко мне навсегда, соединяя теперь обе наши жизни в единый поток – похоже сейчас умудрилось отойти для него на второй план.

- Принимаю тебя в сердце свое, Эллиэйс из Южных земель..... - Проговорил, едва взглянув на меня. И его джильты преклонили колени, принимая меня своей госпожой.

Дальше по обычаям этого края, он расстегнул куртку, и отогнув ворот тонкой шерстяной рубашки, положил мои ладони себе на грудь. Накрыв их своей рукой. Как символ того, что теперь мое место в его сердце. Мы оба понимали, что это лишь фикция. Но обычай должен был быть соблюден во всех деталях.

Я с трудом сдержалась, чтобы тут же, как кошка, не запустить в него коготки из мягких лапок. Сейчас мне надлежало быть кроткой и счастливой.... Тихой и безмятежной невестой в своем ожидании свадьбы.

Септон, пришедший с ним, начал читать молитву, закрепляющую печати на моих браслетах обручения. Иногда он обращался то к Ярсону, то ко мне, чтобы мы повторяли за ним нужные слова, впечатывая обряд в свое поле - силой древних слов....

"И лишь Богини Тишины выпишут путь, чтущим молитву сию.... Сшивая кожей, соединяя два сердца в одно.... зажгут души озером огня... И предназначенным друг другу - быть единым целым, зная друг друга, как мужа и жену - до самой смертной ночи...."

Минуты тянулись, я чувствовала, как гулко стучит сердце Ярсона, подгоняя старого септона.

Ладоням моим становилось невыносимо жарко. Его грудь была твердой, как наковальня, и гладко-горячей, с упругими толчками сердца под кожей. Стоять было неудобно, - в этом ритуале соединения, внутри между нами совсем не было мягкой, вбирающей друг друга близости, - ни наших душ ни тел. Лишь его настороженность, и мой гнев, пляшущий по телу....

А через 7 дней его убили.

Вернее попытались, и у них это почти получилось.

Ярсон был оборотнем, и лишь это спасло его. В последний момент, обратившись, он успел ухватить жизнь за тонкий лучик, и теперь уже не человеческое тело, а черно-белый громадный зверь боролся со смертью. С ранами, с которыми бы не смог выжить человек. Но и эти силы покидали его, и он тяжело хрипел на постели, под балдахином, куда его принесли с турнира.

Медленно-медленно приподнимался пробитый бок с наложенными повязками... Я сидела у постели, стараясь удержать здесь его тающее дыхание, удержать здесь его жизнь, которая стремительно ускользала в запредельную топь.

Думать о том, что будет со мной, если он умрет, мне совсем не хотелось. Угрюмая, уставшая, с отчаянным упорством я ухватила тень его сознания за чешуйчатый хвост, и не собиралась отпускать.

"Только попробуй оставить меня!" - я отерла со своих со своих щек растрепанные волосы. Мои струящиеся шелком косы превратились в сбитую, темную от пота копну, лоб саднило, но я не могла отойти даже для того, чтоб умыться.

Та его часть, что я смогла задержать здесь, неуловимо выскальзывала из моих рук, и стала бы окончательно неподвластна мне, стоило мне только чуть ослабить поток внимания.

Все произошло так быстро и так страшно.

На турнире огромная шипованная решетка, с острыми кольями, отделявшая проход, в который уводили зверей с арены, с грохотом обрушилась на Ярсона. Пробив его тело сразу в нескольких местах.

Его бой с бронированным иерохонтом был одним из последних в этот день.

В самом разгаре, когда громадный зверь начал теснить его к краю арены, решетка сорвалась с петель, накрыв и Ярсона и иерохонта. Зверь взвился на дыбы и понесся, с ревом, увлекая за собой железную громадину, круша собой трибуны зрителей. Стащив решетку с промятого железом, залитого кровью тела Ярсона.

Меня снесло с рухнувшей трибуны вместе со всеми. Я оказалась на ледяном песке арены, сметенная вниз иерохонтом, оглушенная, но почти невредимая. Среди криков и паники раздавленных людей.

Прошло минуты три, показавшиеся мне страшной вечностью, прежде чем взбесившегося от ран зверя смогли пристрелить.

И он перестал топтать людей, и рвать их впившимся в него железом решетки.

Я никогда не была смелой или ловкой.

Просто совсем не успела подумать, ошеломленная происходящим. Еще несколько минут назад, я сидела наверху, укутанная в меховый плащ, с кубком горячего пряного шоколада в ладонях. На турнирах бывали жестокие травмы, но обычно эти состязания оканчивались лишь не слишком опасными ранениями, которые потом зарастали красивыми шрамами, так украшавшими мужчин.

Сейчас же я оказалась в гуще разорванных тел, среди криков и ужаса, вытряхнутая их уютного пушистого тепла на морозный песок.

Перемахнув через обломки слетевших с трибун кресел, возле Ярсона оказался один из его джильтов. Словно заслоняя его от происходящего. Но почему-то - с коротким жалом лезвия у горла молодого князя. Моего князя, обещанного мне.

Я скорее почувствовала, чем увидела это его движение.

Мое сознание еще удивлялось тому, что он делает.... А рука, в каком-то стремительном возмущении, уже сама стянула с запястья тяжелый браслет, из тех что мне надели при обручении, и запустила в затылок джильта, сбив его рывок.

Я никогда не была смелой или ловкой. Просто в этот раз мое тело оказалось мудрее меня....

Спрыгнувший на арену Ван уже прикрывал меня плечом, затянутым стальными щитками...

Вокруг нас на арене лавиной появились люди князя Мироша, устремляясь к Ярсону. Но прежде, чем они добрались до него, джильт перерезал себе горло. И кулем, стекленея глазами, свалился на арену.

Меня трясло так, словно во мне сошли с ума целых три сердца. Жизнь стремительно покидала Ярсона, джильт не успел добить его, но хватало и тех ран, что разорвали его тело на арене.

Практики целительства не давались мне никогда.

Я была так неумела в этом, так страшно и беспомощно неумела...

Мессир Кулар'х, лекарь который давал нам в галерее основы этого искусства, оказался слишком податлив к нашим чарам. Когда начался его курс, мы просто кидали между собой жребий, кто берет на себя сегодня его внимание, и одна из нас обычно заводила с ним разговор, сияя глазами и ямочками на щеках.

Польщенный искуссным женским вниманием, мессир с упоением погружался в любование и беседу с ней. А остальные могли заниматься в это время чем хотели.

В 15 лет, под южным солнцем, для нас магия тела и все искусства соблазнения казались единственными стоящими науками. А все, что касается целительства - скучным, чужим, и предназначенным для какой-то другой, не нашей жизни. Мы научились лишь крупицам того, что он мог передать нам. И сейчас я впервые по-настоящему, с отчаяньем пожалела об этом.

Сам вид крови вызывал во мне стойкую тошноту и отвращение, особенно когда я видела, как лопаются в ней пузырьки энергии жизни, обесточивая тело.

Заговаривать кровотечение - это единственное, что я умела в этой области.

Зато и усвоила я это умение железно, и могла включать его в себе в любом состоянии.

"Цепко жизнь держи, кровь живая, алая, пусть разлом затянется, как щитом...." - снова и снова я накрывала Ярсона куполом слов простого древнего заговора, вложенного в меня. Меня трясло, слова взрывались во рту, как хриплый клекот, но все же они начинали прорастать в его изломанное, кровящее тело, отчаянно боровшееся за жизнь.

Еще до того, как его уложили на носилки, по груди Ярсона прошла дрожь, он вдруг выгнулся дугой, и успел обратиться в белого, с черными подпалинами зверя. Похожего на снежных барсов, каких я видела в зверинце моего дяди, но крупнее раза в три.