— Тогда начнем с этого, — ответил Ярсон.

Он снова взял мои руки.

• • •

У браслетов не осталось застежек. По крайней мере, таких, которые можно было открыть снаружи.

— Режь, — сказала я.

Ярсон провел пальцем вдоль серебряного ободка. Между ним и моей кожей уже выступила кровь.

— Эльс, я не смогу подвести лезвие.

— Я помогу.

— У тебя едва хватает сил стоять.

— Поэтому ты меня держишь.

Он посмотрел мне в лицо. Я вдруг поняла, чего боится этот огромный, привычный к войне мужчина. Он мог закрыть меня собой от клинка. Мог подставиться под чужой удар. Но причинить мне боль своими руками — вот к чему никто не подготовил его.

Меня тоже не готовили.

Я просто успела устать от людей, которые считали мой страх достаточной причиной решать за меня.

— Послушай. Они уже режут. Только медленнее.

Селин опустилась рядом и подставила мне плечо.

Мы ничего не сказали друг другу.

У нее дрожала рука. У меня — все остальное.

Я нашла вниманием нож. Не весь: только самый кончик, тонкий и ясный, как последняя упрямая мысль. Княжич повел его туда, где под серебром сидела чужая пылинка.

Я удержала лезвие.

И потянула металл браслета навстречу.

Боль вышла белой вспышкой. Мне показалось, что я закричала, но услышала только глухой звериный звук.

Селин крепче обняла меня за плечи.

— Еще один, — сказала я, когда смогла открыть глаза.

Ярсон был бледнее меня.

— Смотри на меня, — попросил он.

Я смотрела.

Второй браслет упал на пол. Камни покатились по плитам, щелкая, подпрыгивая. Один остановился у ноги септона.

Никакого великого освобождения не произошло. Меня мутило. Левая кисть почти не чувствовала прикосновений. Сила возвращалась крошечными болезненными толчками, как вода в пересохшее русло.

Первый чай после той ночи оказался отвратительным.

Я держала чашку обеими руками — здоровой и той, которая пока только выглядела моей, — смотрела на плавающую в ней красноватую веточку и пыталась понять, заслужила ли я это в нынешней жизни или расплачиваюсь за какую-нибудь особенно деятельную прабабку.

— Пей, — сказал Ярсон.

Он сидел напротив, с перевязанным плечом. На скуле темнел синяк, в волосах пряталась соляная крошка. Я уже дважды пыталась ее вытащить, но пальцы левой руки меня не слушались, а правой княжич велел держать чашку.

— В этом что-то умерло.

— Корень.

— Несчастный.

Ярсон улыбнулся.

И только тогда я поняла, что все утро ждала именно этого. Не рассказа о победе, не новых известий. Просто чтобы он мог улыбнуться и я увидела: внутри его тоже осталось что-то целое.

За окном светало.

На месте верхней галереи лежал снежный горб. Из него торчало белое брюхо капсулы, теперь совсем не грозное, похожее на опрокинутое блюдо. По двору ходили люди. Перекликались, звали друг друга, вытаскивали из завалов вещи.

Троих не удалось спасти.

Я знала теперь их имена. Рикаст произнес каждое, когда утром приносили тела. Без титулов, без пояснений, чем эти люди были ему полезны.

Он так и остался возле них, пока не пришли родные.

Я выпила еще глоток.

Терпеть его от этого мне не стало легче. Но вспоминать его руку у себя на горле и руку на голове раненой змеи теперь приходилось одновременно.

• • •

С Севером говорили через княжескую печать, которую септон привез с собой.

До этого ее проверили так тщательно, что даже Мирош, появившись в прозрачном камне, первым делом спросил, не собираются ли проверять и его самого.

— Собираемся, — ответил Рикаст.

Братья некоторое время смотрели друг на друга.

Я решила, что с семейным теплом у них пока ничего не изменилось.

Правда о септоне уже ушла вперед нас. Ее подтвердили выжившие северные стражники, а признания проверили знаком. Вана выманили из замка Гремящих ручьев поддельным зовом от моего имени. Он сам поторопил коня. Несту убивать не собирались: платье доставили для меня, и ее смерть стала помехой, едва не выдавшей покушение раньше времени.

Септон говорил об этом долго. Уточнял мелочи. Исправлялся под белым светом.

Один из тех, кто сопровождал его в замок, в конце концов вышел в коридор, и мы услышали, как его вырвало.

Мирош слушал молча.

Теперь он велел снять с членов своего дома все украшения, которых касался септон, и запечатать его покои. Людей, участвовавших в доставке платья и передаче ложного зова, искали. С каждой новой вестью лицо Северного князя становилось все неподвижнее.

Рядом с ним стояла Желанна.

Она смотрела только на Ярсона. И я вдруг увидела в ней то же, что у озера увидела в нем: полное отсутствие движения, за которым прятался страх, слишком большой, чтобы его показать.

— Вернись, — сказала она сыну.

Ярсон сжал мои пальцы.

— Вернусь. Но сначала вы измените договор.

Мирош медленно повернул к нему голову.

— Договор заключали князья.

— А заложниками были мы. Эльс и я. Нам обещали защиту. Вы видите, что из этого вышло.

— Ты сейчас жив благодаря...

— Я сейчас жив благодаря людям, которых едва не убили в вашем посольстве.

Молчание получилось долгим.

Я держала руку Ярсона и чувствовала, как под моими пальцами стучит его кровь. Он боялся. Конечно же, боялся. Просто теперь я знала, сколько всего он способен сделать, даже когда боится.

Рикаст положил на стол лист.

— Переданная территория остается за Севером. До нового соглашения о границах. Мир сохраняется. Оба заложника свободны, с правом покинуть мои земли.

Мирош всмотрелся в брата.

— Чего ты потребуешь взамен?

— Чтобы ты наконец выслушал, кто покупает людей из твоих земель. И почему твои запреты не мешают им проникать в собственную спальню к твоим детям.

Желанна подняла руку. Коснулась плеча мужа.

Он посмотрел на нее, потом снова на сына.

И велел принести свою печать.

• • •

Я не знала, что свобода может выглядеть настолько обыденно.

Лист, на котором высыхают чернила. Две подписи. Несколько усталых людей, слишком давно не спавших.

Ни музыки. Ни великого облегчения.

Только возможность сказать: я уйду, когда решу сама.

Ярсон поднял с подноса остатки моих браслетов.

Серебро потемнело у разрезов. Одного камня не хватало: он остался под обрушившейся стеной вместе с частью моей прежней уверенности в том, что дорогие вещи непременно должны тебя защищать.

— Их можно восстановить, — сказала Желанна.

— Можно, — согласилась я. — Но надевать я их больше не буду.

Она посмотрела на мою руку.

— Я велю прислать другие.

— Сначала я хочу решить, за кого выхожу замуж.

Ярсон повернулся ко мне.

Лицо его было таким, что при других обстоятельствах я получила бы от этой минуты совершенно недостойное удовольствие.

— И за что, — добавила я. — Если меня еще раз попробуют включить в договор, я хочу хотя бы заранее прочитать мелкие условия.

Мирош нахмурился. Желанна медленно убрала руку с его плеча.

— Брачный договор пересмотрим, — сказал Северный князь. — Когда вернетесь.

Я посмотрела прямо на него.

— При мне.

Он помолчал.

— При тебе.

Пока этого было достаточно.

• • •

Селин я нашла в уцелевшей оранжерее.

Она сидела возле старика-садовника и помогала пересаживать спасенный куст. На запястье белела толстая повязка. Правая рука слушалась плохо, земля сыпалась мимо горшка, и старик время от времени молча подбирал ее с колен.

Я села с другой стороны.

Некоторое время мы трудились втроем, одинаково неловко.

Потом садовник забрал свой куст и ушел, проявив такт, которому в галерее искусниц обучали не один год.

— Он был у меня, — сказала Селин.