Моего плеча коснулась тяжёлая рука.

— А он ведь просил не горевать, — прозвучал ненавистный голос того, кто забрал моего друга.

— Это всё ты виноват, — вскинула я заплаканный взгляд. — Если бы не ты... — я снова всхлипнула. Мои руки сжали примятую траву, и я опустила голову. — Нет. Виновата здесь только я, — до меня только сейчас дошёл смысл слов, произнесённых всего пару минут назад. — Если бы я не появилась в той деревне, он бы и дальше жил.

— Ты разве не слышала его последних слов? — мужчина взял в руки моё лицо и поднял наверх. — Он был счастлив познакомиться с тобой. Как по мне, он ни о чём не жалел. Печной дух знал, на что идёт. Печалился он сильно, что семью не уберёг свою, думал тебя убережёт, пока время его не придёт.

На глаза снова навернулись слёзы. В душе развернулась чёрная воронка, дыра, что засасывала в себя всё больше и больше. Слов не было. Только разъедающее чувство вины. Если бы не встретились — Печник бы жил себе дальше. Скорее всего, к нему новые хозяева пришли бы. Но за этими мыслями в груди зрело ещё более отвратительная, эгоистичная мысль. В одиночестве мне было бы намного хуже, возможно, я бы сдалась ещё после смерти Ао, поэтому какая-то часть моей души, даже в такой момент, радовалась, что в тот день Печник пошёл со мной.

— И что теперь будет? — я подняла пустой взгляд на мужчину, сил двигаться не было, а солнце, как будто издеваясь, светило пуще прежнего. — С Печником, со мной?

— Ты дальше пойдёшь, я тебя переправлю, а Дух печной в Навь отправится, где ему самое место. На то я и Перевозчик, предначертано вам было со мной встретиться.

В груди жгло, в голове было пусто. Перевозчик опустился передо мной на корточки и посмотрел в глаза.

— Ежели ты забыть его хочешь, — в руке Перевозчика появилась чаша с водой, мой желудок сжался, — выпей настой забудь-травы, и тогда печаль тебя оставит.

Во мне всё встрепенулось. Как забыть? Во мне вскипела злость, по венам пронёсся жар, как будто лава. Я почувствовала, как оживаю, и сказала вслух:

— Как забыть? Вы о своих почивших друзьях так же память себе стираете? Чтобы не помнить? Не печалиться? — я выпрямилась, руки сжимались в кулаки и разжимались. Адреналин разогнал кровь по венам так, что я начала задыхаться. — Если вы так поступаете, то тогда вы им и не друг вовсе, а так, — я махнула рукой, — грязь под подошвой. Не буду я пить бурду вашу, — желудок заурчал в подтверждение. — Да, я горюю, — я поднялась на ноги и стала наступать на Перевозчика, тыкая в него пальцем. — Да, я буду безумно сильно тосковать, — я на секунду замолчала, сглатывая подступающий комок. — Ведь за эти пару дней Печник мне стал другом и товарищем. Я хочу помнить каждую секунду, проведённую с ним вместе, — руки опустились, в голове крутились воспоминания нашей первой встречи и остальные наши приключения. — И это — мой выбор.

Я решительно посмотрела на мужчину. Он грустно улыбался.

— Да будет так, — он стукнул веслом по земле, и мы ухнули в пустоту. Только волосы взметнулись.

О сказочной деревне, её жителях да о сердце мира. Или… ну вот и сказке конец. А может, новое начало?

Перевозчик оставил меня около деревни. В лучах яркого солнца были видны небольшие домики да мощённая крупным камнем дорога. По улице сновали люди: дамы в белых чепчиках, что защищали их головы от солнца; чумазая детвора гоняла потрёпанный мяч. У одного из домов была привязана коза.

Такое оживление после стольких дней блуждания по лесу сбивало с толку. В этой мирной суете я чувствовала себя здесь как никогда чужой.

— Это деревня самая ближайшая от Калинова моста, а тебе отдохнуть надо, да силы восстановить. Ты меня извини, но краше в гроб кладут, — я пропустила это высказывание мимо ушей. В груди по-прежнему саднило, а глаза горели огнём от пролитых слёз. Куда двигаться дальше?

Я подняла взгляд на перевозчика. В моих глазах, должно быть, читался вопрос: «А что дальше?»

— А вот и помощь спешит, — он улыбнулся мне тёплой улыбкой и посмотрел куда-то вперёд. Проследив за его взглядом, я увидела старушку, которая, прихватив юбки, двигалась в нашу сторону с поразительной для её возраста скоростью. Моя бровь непроизвольно поползла вверх.

— Ратибор! — кричала она, размахивая тряпкой. — Что ж ты, гад этакий, раньше не предупредил, что с гостьей прибудешь?

— И я рад тебе, Добродея, — он сделал шаг навстречу старушке. — Ты с каждым годом всё хорошеешь и хорошеешь, — вот льстец.

— Ты эти речи для молодух попридержи, не то тебя мой Митрофан отходит. Он хоть и стар, но силы в нём меньше не стало, — пригрозила она ему пальцем, но глаза её сверкали от довольства. Слова Ратибора ей явно польстили. — Что это за девица с тобой? — её седая макушка выглянула из-за перевозчика. — Неужто новая жена? — она хитро глянула на меня.

— Нет, молод я ещё для женитьбы. Знакомая моя это. Мирославой звать, — Добродея кинула на него скептический взгляд.

— Молод он, как же, — она снова посмотрела на меня. В её глазах полыхнул тот же мистический свет, что я раньше у Ратибора видела. Её зрачок буквально на секунду принял вертикальную форму, но тут же всё вернулось в норму. — Батюшки! — она всплеснула руками. — Что ж ты девицу так замучил? — её взгляд метал гром и молнии, а я не понимала ровным счётом ничего. — Совсем уже всю человечность потерял? — она отходила его тряпкой. — Митрофана нет, я сама тебя так отхожу.

— Да не я это! — воскликнул он возмущённо. — Она уже истощённая к Смородине вышла, да и горе у неё: друга она потеряла.

— Ох, матушка… Что же ты сразу не сказал? — она подошла ко мне ближе. Её морщинистое лицо светилось необъяснимым теплом; мне хотелось ей всю душу излить, довериться. Внутренним чутьём я знала, что она мне не причинит вреда. — Милая, пошли ко мне в гости. Я тебя парным молоком отпою, а ты мне всё-всё расскажешь, — она улыбнулась, и я, как заворожённая, кивнула.

— Сдаю с рук на руки. Прощай, Мирослава. Глядишь, ещё пересекутся наши дорожки, — Ратибор подмигнул, стукнул веслом о землю и исчез. Я осталась одна с милой старушкой.

— Пойдём, красавица, нечего нам на дороге стоять.

Я и моргнуть не успела, а мы стояли около небольшого, но добротного домишки. Добродея тянула меня за руку, как телёнка на привязи.

— Ну вот мы и дома, — она распахнула дверь, и мы вошли.

Внутри оказалось довольно просторно: небольшой стол у окна, два табурета, небольшое кресло‑качалка, длинная скамья, застланная на манер постели, и, конечно же, большая печь. От вида которой в груди что‑то кольнуло. Остальное пространство было закрыто от меня шторкой. Интересно, что же там?

— Большой у нас домина, да? — с гордостью произнесла она. — Не такой большой, как у старосты, да и поменьше, чем у знахаря нашего будет, но мой Митрофанушка так старался, когда этот сруб в дом превращал, что для меня он больше всех домов вместе взятых, — она тепло улыбалась, видимо, вспоминая минувшие дни. — Да ты садись за стол, чего стоишь-то? В ногах правды нет, а с едой нам помощник мой поможет, да, Ворчунишка?

Как ты поняла, меня Добродеей звать, — сказала она, накладывая из горшка что-то дымящееся. — Держи вот, каши с маслицем поешь. Всё оно полегче станет. Измотала ты себя до дна. Душа твоя, как колодец пустой, выглядит. Ты кушай‑кушай, да рассказывай.

Разговаривать не хотелось, но и расстраивать Добродею молчанием я не хотела. Мне казалось это неуважением к её доброте. Поэтому, взяв в руку ложку, я принялась говорить.

Рассказала и как на Буяне очутилась, да как с русалками и аспидами в лесу повстречалась. Как тяжело мне было до деревни добираться, да о знакомстве с Печником. С этого момента слёзы текли не переставая: я то смеялась, то снова плакала. Каша из сладкой стала солёной, но ложкой я работать не перестала.

На моменте встречи на болоте Добродея взмахнула руками и запричитала: