— Что ж за невоспитанные мальчишки тебе попались! Полотенцем их отходить мало будет.

А я продолжила. Я рассказала всё, без утайки. С каждым произнесённым словом с меня как будто падал груз. На душе легко‑легко становилось.

Единственное, о чём умолчала, — это о рассказе Печника да о встрече с девочками в лесу. Почему-то мне показалось, что не надо об этом говорить, нельзя.

— Вот оно как, — она грустно улыбнулась. — Значит, наша Ао ушла за грань.

— Да, только что случилось тогда, я так и не поняла, а Печник своими мыслями делиться не захотел, — я наконец запихала последнюю ложку каши себе в рот и довольно потянулась. Каша была давно остывшей и солёной, но в моей ситуации едой лучше не разбрасываться.

— Тяжкий путь у тебя, Мирослава. Давненько я потомков с других миров не видела, — она всмотрелась в моё лицо. — Только вот понять не могу: чья же ты будешь?

— Маму мою Марья зовут, а папу — Дима, — я улыбнулась, вспомнив их лица. — А фамилия наша — Соколовы. Самая обычная фамилия для русского человека. Поэтому как меня занесло в ваши края, пока остаётся загадкой.

— Марья, говоришь, — она прищурилась и долго всматривалась в моё лицо. Я же, отъевшись, хотела одного: лечь и проспать пару часов, которых у меня не было. Я помнила, с какой паникой девочки говорили, что осталось немного времени. Только вот вопрос — для чего?

— Жива‑таки, — протянула она и озорно улыбнулась. — От коза‑то и домой‑то не вернулась. Вот Яга с Кощеем обрадуются, — Добродея хлопнула по коленям и поднялась. Я же в который раз чувствовала себя дурочкой, которая ничего не понимает. — Вижу, что не понимаешь ты меня, но не моя это тайна. Ежели домой вернёшься, мама тебе сама всё расскажет, — она отвернулась и задумчиво сказала: — А ежели не вернёшься, то она сама за тобой явится.

— Вы мою маму знаете? — это единственное, что я поняла из её хаотичного бормотания. И это осознание повергло меня в шок. Мама тоже была на Буяне?

— Так, вставай, Мирослава, — Добродея зашла за шторину, что скрывала от чужих глаз остальную часть дома. — В баню пойдём, силы твои восстанавливать.

Добродея вернулась с кучей тряпья и ковшом наперевес. Я нехотя поднялась из‑за стола.

— Добродея, вы на мой вопрос не ответили, — я скрестила руки на груди и решительно уставилась на неё, показывая, что, пока она не ответит, с места я не двинусь.

— От упрямица! Сказала же, не моя это тайна, — она подхватила меня под руку и бойко вывела на улицу. — Время придёт — сама всё узнаешь, но не от меня, — она задорно мне подмигнула и повернула за дом. — Банька у нас что надо. Вмиг силы восстановишь, — мы подошли к бане. Добродея отворила дверь и пропустила меня внутрь. — Ворчун уже всё подготовил, а я тебе с волосами помогу.

Я подняла руку и взяла в руки прядь. Когда я очутилась на Буяне, мои волосы были повыше плеч, а сейчас они спокойно прикрывали грудь.

— Спасибо, что помогаете, Добродея, — смирилась я со своим положением.

— Женщина женщине помощь. Ежели не мы, то кто? Как мои девочки в беде окажутся, им тоже помогут. Доля‑то всё помнит. Всё в свою ветхую книгу пишет. Ты к тому же не совсем чужим человеком мне будешь, — она помогла расшнуровать моё платье и дала мне простыню. — Держи, укутайся.

Я закрутилась в простыне и ступила в натопленную парную. Жар атаковал со всех сторон; в первую секунду даже вдохнуть тяжело было. Я прошла вперёд и села на скамью.

Минут десять я сидела в полной тишине. Я закрыла глаза и прислушалась к себе. Дыра в груди никуда не делась, но как будто стала уменьшаться. Я по‑прежнему скорбела по другу, но безостановочно лить слёзы мне уже не хотелось.

В какой-то момент я всё же задремала, потому что мне снился сон. А снилась мне избушка. Та самая, где мы с моим Печником познакомились. Я отворила дверь и вошла. Его печь была пуста. В нутре не горел огонь, да и сама изба казалась лишённой жизни. Я огляделась и заметила наверху чьи‑то ноги. Неожиданно ноги зашевелились, и на печь сел старичок: маленький, сморщенный, а взгляд — знакомый.

— Ну, здравствуй, Мирослава. Заждался я тебя, — он улыбнулся, от чего от глаз побежали маленькие лучики морщинок.

— Печник, родненький, — перебила я старика, из глаз брызнули слёзы. Я кинулась к печи, упала перед ней на колени и расплакалась. Волосы полностью закрыли моё лицо. — Это я всё виновата. Не заметила, что тебе совсем плохо стало, да и не надо было мне тебя с собой брать. Я такая эгоистка. Мне плохо и одиноко одной было. Вот я и зацепилась за совет твой, тебя с собой взять.

Слёзы никак не хотели останавливаться. Я почувствовала, как его маленькая ладонь гладит меня по голове.

— Нет в этом твоей вины. Не сработал бы этот совет, я бы другой придумал, чтобы с тобой в путь отправиться. Горестно мне было, — он тяжко воздохнул, — что семью свою не уберег. Тебя вот уберечь решил, — я подняла голову, чтобы посмотреть на духа. — А ведь при нападении я все силы отдавал на поддержку жизни маленькой. Дочка хозяев разродиться решила. А плод очень крупный был, повитуха одна не справлялась. Душа маленькая тухнуть начала, вот и отдал я все силы. Хозяин‑батька в это время от аспидов снаружи отбивался, да так и помер от когтей ядовитых. А был бы я в силе, не пробили бы они защиту. Мать следом за мужем кинулась, да тоже в бойню попала. А дочь их, не выдержав горя, вслед за ними ушла. Разродилась малышкой, крик её услыхала, да вслед за родителями за грань ушла, — из глаз старика катились слёзы. — Остался младенец сиротой. Старуха‑повитуха вздохнула тогда тяжко да унесла девочку. Так я один и остался. Поэтому нет твоей вины тут, Мирослава. Я знал, на что иду.

— И ты не вини себя, Печник. Не было тут правильного выбора, — я действительно так думала. Я поднялась с колен и села рядом с другом. — Ты всё сделал, чтобы девочка выжила, и она выжила, а это главное.

— Да, есть в твоих словах доля правды, но и моей вины это не умаляет. Ладно, разговорился я, а времени всё меньше становится, — Печник встрепенулся и по‑доброму на меня посмотрел. — Попрощаться я пришёл с тобой. Ты всё правильно сделала, что от забудь‑травы отказалась. Не все это испытание пройти могут. Это Перевозчик тебя на слабость проверял, и ты прошла его проверку, чем понравилась ему сильно. Не многие ему отпор дать могут, — тут он усмехнулся. — Да и не многие с болью в сердце путь продолжить могут, а тебя, наоборот, боль закаляет, как в кузнице закаляют крепкие мечи. Мой тебе последний совет: отступись от пути быстрых да необдуманных решений. Остановись, подумай, рассмотри с разных сторон. Ситуация может оказаться абсолютно не такой, как тебе представлялось, — он похлопал меня по ладони. — За время нашего с тобой знакомства я понял, что ты скора на руку в принятии решений.

— Мы больше не увидимся?

Из моих глаз снова бежали слёзы. Печник легонько их смахивал своей сморщенной рукой и улыбался. Облик его становился всё бледнее и бледнее.

— Нет, дитя, — он покачал головой. — Я свой путь прошёл, а тебя впереди твой ждёт. Но знай, что я всегда буду рядом с тобой, — Печник легонько постукал меня по груди и по голове. — Здесь и здесь. Прощай.

И дух полностью растворился. Поплыли очертания избушки. Я открыла глаза от пронизывающего скрипа.

— Набралась силушки‑то, как я погляжу, — в приоткрывшуюся дверь просунулась макушка Добродеи. — Сейчас жар на спад пойдёт, мы твои волосы и промоем. Всю грязь налипшую смоем, — её тон как бы намекал, что грязь не столь физическая, сколько метафорическая.

— А я друга своего во сне видела, — я вытерла дорожки слёз и улыбнулась. — Мы попрощались.

— Ну вот и славненько.

Рядом со мной она поставила таз с водой. Пролив мои волосы водой, она принялась массировать мне голову и что‑то тихо приговаривать. Сколько я ни прислушивалась, слов не разобрала.

— Непривыкшая у тебя голова к такой тяжести. У зачарованного леса свои причуды, — закончив с массажем, Добродея пролила мои волосы тёплой водой, что пахла лавандой. Я почувствовала, как посветлело в голове. Мысли были ясными и звонкими, как морозное утро.