— Непривыкшая — это точно, — усмехнулась я. — Вы не представляете, насколько я вам благодарна, — моё лицо украшала широкая улыбка. Я чувствовала себя действительно отдохнувшей и свежей.

— Ну вот и хорошо. Ты водичкой чистой сполоснись да выходи. Поговорить нам с тобой надо, пока время есть, — я встрепенулась. Неужели она решилась мне что‑то рассказать?

— Я быстро, — крикнула я в закрывшуюся дверь.

Стянув простыню, я облилась чистой водой и вышла из парной. Огляделась, но из одежды лежали только широкие хлопковые брючки да рубаха.

— А где платье? — я ещё раз всё тщательно осмотрела, но платья не нашла. Остановилась и посмотрела на единственные лежавшие здесь вещи. Вздохнула и принялась одеваться.

Что брюки, что рубаха оказались мне велики, но ходить в одежде не по размеру я уже привыкла. К тому же здесь на брюках по бокам были небольшие тесёмки, с помощью которых можно было регулировать, насколько плотно будут облегать штаны.

— А удобно, однако.

С рубахой дела обстояли не столь радужно. Длинные рукава были расшиты красивым узором, но они оказались действительно очень длинными, поэтому сию красоту пришлось закатать, чтобы не волочились по полу. Заправив рубаху в брючки, я вышла на улицу.

Добродея сидела на скамейке и, прищурившись от лучей закатного солнца, смотрела на свой огород.

— Ты не смотри, что он маленький, — всё, что мне нужно, тут растёт, — она повернулась и посмотрела на меня. В её глазах заплясали смешинки. — Подойди сюда, горе луковое.

Не понимая, чем вызвала её смех, я подошла ближе.

— Вытяни руки.

Послушавшись, я вытянула вперёд руки. Добродея в два счёта размотала рукава и просунула мои руки в специальные дыры, что были чуть выше.

— А я и не заметила. Спасибо вам, добрая Добродея, — я усмехнулась получившейся тавтологии. Я уже сбилась со счёта, сколько раз за сегодня поблагодарила эту милую старушку.

— Да ты садись рядышком, — она похлопала по скамье. — Никто тебе, скорее всего, не рассказывал, но у нас есть обряд. В год полного совершеннолетия сердце нашего мира запускает особую магическую волну, — её слова вызвали во мне стойкое чувство дежавю. — Ребёнок впитывает в себя эту силу на протяжении семи‑восьми дней. Энергия сердца не должна переплетаться ни с чьей энергией, поэтому на эту неделю он отправляется в укромное место, где и пережидает, напитывается всё это время, — вот таких подробностей Печник мне уже не говорил. — Не каждый ребёнок в этом мире этого удостаивается. Только лишь потомки и потомки потомков самых первых ребят, что силу первыми получили, через это проходят.

— А почему только потомки тех людей? Волна же через весь остров проходит? — этот момент мне ещё при рассказе Печника был непонятен.

— Те ребята, Первые, жертву свою оставили. Кровью своей камень напитали, поэтому он только их и их потомков и признаёт, — а про кровь мне Печник ничего не говорил. — Поэтому, если кровь Первого сильно разбавится, то камень этому потомку не покажется, а от силы великой лишь отголоски останутся.

— А мне он покажется? — тайна моего рождения всё больше и больше меня занимала.

— Конечно, покажется. Ты говорила, что не помнишь, как на Буяне очутилась, верно? — я кивнула головой; мокрые волосы непривычно оттянули голову, из‑за чего кивок вышел смазанным. — Так вот, Алатырь притягивает своих детей только в момент большой опасности. А если уж притянул, то признал в тебе своё дитя, и скоро тебе откроется. Поэтому мы в бане с тебя энергию всю лишнюю смывали.

— Большой опасности, значит, — задумчиво протянула я. Мысленно я вернулась в тот день, когда проснулась на Буяне. Кажется, я слышала какой‑то скрип перед тем, как проснуться. — А как выглядит Алатырь?

— Большой камень, покрытый мхом, а иногда и трещинами. На камне том руны древние, ещё самими богами нанесённые. Если камень разбить, то и мир наш разрушится; поцарапать — изменения грядут необратимые; водой полить — дожди с бурями грянут; а заморозить — так и время застынет в самой холодной зиме, пока камень не растает. А на самой верхушке камня гнездо стоит. Для чего стоит — никому неведомо. Но иногда пусто там бывает, а иногда яйцо лежит. Что в яйце том лежит, известно лишь тому человеку, для кого Алатырь открылся.

— А с яйцом‑то что делать, если оно всё же будет?

— В нужный момент ты всё сама поймёшь, — Добродея лишь загадочно улыбнулась.

— Пора тебе, Мирослава, в дорогу. Засиделись мы с тобой, время уже к вечеру подходит, — она посмотрела на голубое небо, которое раскрашивали красные, оранжевые и жёлтые лучи закатного солнца. — Глядишь, пересекутся ещё наши дороги.

— Спасибо вам за всё, ещё раз. Надеюсь, мы с вами ещё встретимся.

Тепло я попрощалась со старушкой и вышла из дома. В деревне жизнь била ключом: то тут, то там носились дети; на скамеечках сидели уставшие за день молодые мамочки, чьи дети мерно посапывали в люльках, да старички. Кто‑то просто прохаживался на вечернем променаде; во всех углах шушукались молодые парочки. Деревенская романтика, в общем, от которой на сердце становилось тепло.

По улице витали запахи готовившихся ужинов. Я поправила ремешок новенькой сумки. Добродея и тут не отправила меня с пустыми руками.

Окружающие косо на меня поглядывали: человек я чужой, незнакомый. Да и по сравнению с другими девушками я выглядела чуждо. Длинные волосы свободно колыхались на ветру. Вместо сарафана, что местные девушки украшали расшитыми поясами, на мне была простая рубаха с расшитыми рукавами да широкие брюки.

Пройти с одного конца деревни до другого у меня заняло не больше двух часов. Я подняла голову и посмотрела на небо: с одного края уже стали появляться звёзды, с другого же солнце отвоёвывало свои последние часы.

От созерцания и мыслей о очередном ночлеге в лесу меня отвлёк гам. Небольшое столпотворение: пацаны что‑то требовали у извозчика.

— Мужик, ну вот ты скажи: разве мы все поместимся в эту повозку? Мы с ребятами да наши инструменты. Нам как минимум дилижанс нужен. А сюда только двое поместятся максимум, не говоря уже об инструментах, — раздалось неожиданно басом из толпы. По голосу ворчал мужчина, причём явно в годах.

Подойдя ближе, я увидела у «детей» бороды. Ничего себе, и такие бывают.

— Ты хочешь, чтобы работа в шахтах встала? А она без нас встанет. Сменить там ребят сейчас некому, инструменты все износились, мы вот новую партию везём. Все шишки на тебя полетят.

— Да я что? Мне сказали забрать парочку гномов, я и взял повозку поменьше. Вы же маленькие, аки дети, места много не занимаете, — извозчик некультурно рассмеялся. Заржал, как конь.

На этом месте тесёмка меня подвела: поясок развязался, и я наступила на резко ставшую длинной штанину. С криком я упала прямо под ноги гномам — бородатым маленьким мужикам, от которых пахло скисшим пивом и потом. Подниматься мне не хотелось: отчего‑то сделалось страшно. Спереди стояла оглушительная тишина. За спиной было слышно детский смех да как муха зажужжала над ухом.

— Мила девица, — один из гномов откашлялся и обратился к лежащей лицом в землю мне, — разрешите вам подать ручку. Вы не сильно ушиблись?

Перед глазами появилась маленькая волосатая рука. Кожа на ладошке была вся в грубых, многолетних мозолях. Ну, отказаться было бы невежливо.

— Благодарю, — как‑то механически отозвалась я и оперлась на протянутую руку.

— Большей благодарностью для меня будет узнать ваше имя, о прекрасная дева.

Гном, скорее всего, улыбался: от его глаз во все стороны разбегались задорные лучики морщинок, но за бородой было не видно рта, так что я не бралась сказать точно.

— Мира, меня зовут Мира, — я заправила выпавшую прядь за ухо, придумывая пути отступления. — Вы это, — произнесла я неуверенно и отшагнула от бородатых гномов, — извините, но мне пора.

Подобрав штаны, поправив сумку и перекрутив сильнее тесёмки, я стремглав бросилась бежать. Спустя какое‑то время я остановилась: а что, собственно, я бегу‑то? Не съедят же они меня… Гномы. Вот кого‑кого, а гномов я здесь встретить и не думала.