— Это безумие, — произнёс он наконец.

— Знаю.

— Шансы минимальны!

— Знаю.

— Если что-то пойдёт не так, мы оба умрём.

— Тоже знаю.

Вихрь посмотрел на меня, и на его губах появилась первая настоящая улыбка за весь разговор.

— Но это всё равно лучше, чем просто убивать друг друга ради удовольствия этих мудаков.

— Вот именно.

Он протянул мне руку.

— По рукам, Сокол. Давай покажем им, что бывает, когда пешки начинают играть сами.

Я пожал его руку — крепко, по-мужски. Его ладонь была тёплой, мозолистой от бесконечных тренировок. Рука бойца. Рука такого же узника, как я.

— Одно условие, — сказал я, не отпуская его руку. — На ринге мы дерёмся по-настоящему. Никакой самодеятельности, никакой видимой договорённости. Публика должна верить, что это настоящий бой насмерть.

— Согласен, — кивнул Вихрь. — Иначе боссы что-то заподозрят. — Он усмехнулся. — К тому же, мне всё ещё хочется врезать тебе за тот первый бой. Просто теперь не насмерть.

Я ответил ему усмешкой.

— Попробуй. Может, на этот раз продержишься дольше трёх раундов.

Мы отпустили руки, но напряжение между нами исчезло. Вместо врагов, готовящихся к смертельной схватке, мы стали союзниками. Временными, хрупкими, но союзниками.

— Когда твои люди пойдут за девушкой? — спросил Вихрь.

— Во время боя. Когда вся охрана будет внизу, в зале.

— Тогда нам нужно растянуть бой, — задумчиво произнёс он. — Чем дольше мы дерёмся, тем больше времени у них будет.

— Ты справишься?

Вихрь усмехнулся:

— Последние три месяца я мечтал о том, что вырублю тебя в первые секунды боя. Видимо придется немного повременить с этими фантазиями…

— Хорошо, — я кивнул. — Тогда увидимся на ринге.

— Увидимся, — он повернулся к выходу из переулка, но на пороге остановился. — Сокол?

— Да?

Вихрь остановился, не оборачиваясь. Его силуэт замер на границе света и тени, там, где переулок переходил в более широкую улицу.

— Хотел тебе сказать, — его голос звучал тихо, почти затерявшись в шелесте падающего снега. — Я не хочу тебя убивать. Ты достойный боец. Но если у меня не останется выбора… — он наконец обернулся, и в его взгляде я прочёл железную решимость, — этот день станет для тебя последним.

Это не было угрозой. Это было предупреждением. Обещанием. Я видел в его глазах ту же самую готовность, что чувствовал в себе — готовность пойти до конца, если придётся. Ради тех, кто важен.

Я выпрямился, отлепляясь от стены, и посмотрел на него с такой же серьёзностью.

— Или для тебя, — ответил я, и в моих словах не было вызова или бравады. Только простая, холодная констатация факта.

Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Два бойца, которые только что стали союзниками, но оба понимали — если что-то пойдёт не так, если план провалится, если кто-то из нас будет вынужден выбирать между своим человеком и чужим… выбор будет сделан без колебаний.

Вихрь медленно кивнул, принимая мои слова. Потом развернулся и зашагал прочь. Его фигура быстро растворилась в снежной мгле, становясь всё более размытой, пока не исчезла совсем, оставив после себя только цепочку следов, которые тут же начал засыпать снег.

Я остался стоять в переулке, не спеша возвращаться. Облокотился о стену, запрокинув голову и закрыв глаза. Снежинки оседали на лице, тая от тепла кожи, превращаясь в холодные капли.

Странное чувство. Ещё час назад у меня был враг, которого я должен был убить. Теперь — союзник, с которым мы, возможно, оба выживем. Или оба умрём, пытаясь перехитрить тех, кто играет в эту игру намного дольше нас.

Всё стало одновременно сложнее и проще.

Сложнее — потому что теперь переменных стало больше. План зависел не только от меня, но и от Вихря, от Шакала, от Голышева, от того, успеют ли они вытащить Кристи до того, как кто-нибудь из боссов что-то заподозрит. Слишком много точек отказа. Слишком много мест, где всё могло рухнуть.

Но и проще — потому что теперь я не один. Теперь у меня был кто-то, кто понимал ситуацию изнутри. Кто-то, кто мог помочь растянуть бой, контролировать темп, сделать представление достаточно убедительным для зрителей. Кто-то, у кого были те же самые ставки — жизнь близких людей.

Я открыл глаза, смахнул снег с лица и наконец оттолкнулся от стены. Пора было идти домой. До боя оставалось не так много времени, и мне нужно было восстановиться. Подготовиться к тому, что может стать либо величайшим триумфом моей жизни, либо её концом.

Снег продолжал падать, укрывая город белым покровом. Где-то там, в этой снежной тьме, были Кристи, Шакал, Голышев, Вихрь с его семьёй. Все эти люди, чьи судьбы сплелись в один тугой узел.

И завтра мы узнаем, сможем ли распутать его. Или только затянем петлю потуже.

Ночь перед боем я не спал. Совсем.

Лежал на кровати, уставившись в потолок, где тени от уличных фонарей рисовали странные узоры. Считал трещины в штукатурке. Слушал, как тикают швейцарские часы в гостиной — мерный, безжалостный отсчёт времени до того момента, когда всё либо изменится, либо закончится.

В голове крутилась бесконечная карусель мыслей. План. Вихрь. Шакал с Голышевым. Кристи в особняке Корсакова. Каждая переменная, каждый возможный провал, каждый сценарий, где что-то идёт не так. А их было слишком много.

Что если Вихрь передумает? Что если охрана в особняке окажется сильнее, чем мы думали? Что если Корсаков что-то заподозрит раньше времени? Что если я слягу от случайного удара?

Где-то около четырёх утра я сдался, поднялся с кровати и подошёл к окну. Город спал под снежным покрывалом. Редкие огни в окнах, пустые улицы, одинокая фигура ночного сторожа, бредущего вдоль набережной. Всё казалось таким мирным и обманчиво спокойным.

А я стоял здесь, зная, что сегодня либо вытащу Кристи из плена и мы сможем начать всё заново, либо умру на ринге под аплодисменты пьяных богачей, пришедших поглазеть на кровавое шоу.

Я попытался представить себе смерть. Как это будет — лежать на досках ринга, истекая кровью, слыша гул толпы где-то далеко-далеко? Будет ли больно? Или всё произойдёт так быстро, что я даже не успею понять?

Странное дело, но больше всего меня пугала не сама смерть, а то, что я не успею. Не успею сказать Кристи всё, что хотел. Не успею увидеть, что она в безопасности. Не успею просто… пожить. Семнадцать лет — это так мало. Столько всего не успел сделать, не узнал, не почувствовал.

Я провёл ладонью по лицу, отгоняя мрачные мысли. Сейчас нельзя об этом думать. Нужно сосредоточиться на том, что я могу контролировать. На бое. На плане. На том, чтобы продержаться достаточно долго.

Амулет на груди был тёплым — не горячим, просто тёплым, словно живым. За месяцы я привык к его присутствию, к этому постоянному ощущению связи с даром. Он стал частью меня, как сердце или лёгкие. И сегодня мне понадобится каждая капля силы, которую он может дать.

Часы в гостиной пробили пять.

Пора было готовиться.

Григорий встретил меня в тренажёрном зале с таким лицом, будто я уже умер и просто ещё не знаю об этом.

— Ты спал? — спросил он вместо приветствия, окидывая меня оценивающим взглядом.

— Нет, — ответил я честно.

Он тяжело вздохнул, покачал головой и прошёл к углу зала, где на стене висели боксёрские груши.

— Идиот, — буркнул он себе под нос, но достаточно громко, чтобы я услышал. — Перед самым важным боем в жизни не спать — это надо умудриться.

— У меня были… веские причины, — я скинул куртку на скамью и начал разминать плечи.

— Веские причины, — передразнил Григорий, доставая из шкафчика бинты. — У каждого идиота они есть. Подойди сюда.

Я подошёл. Он взял мою руку и начал наматывать бинт — медленно, тщательно, как делал это сотни раз за последние месяцы. Его пальцы двигались автоматически, с привычной точностью профессионала.

— Ты понимаешь, что выйдешь на ринг не в лучшей форме? — произнёс он, не поднимая глаз. — Без сна рефлексы замедляются. Концентрация падает. Ты будешь на полсекунды медленнее обычного.