Я не мог соврать ему. Не после всего. Не после того, как он доверился мне настолько, чтобы привести сюда всю свою банду.

— Не знаю, — выдохнул я, и слова далась тяжело. — Но я постараюсь.

Мышонок прикусил губу. Я видел, как он борется с собой — часть его хотела услышать уверенное «да», а другая часть, более мудрая, ценила честность выше сладкой лжи.

Наконец, он кивнул. Резко, по-мужски.

— Тогда мы будем ждать, — произнёс он с такой решимостью, будто давал клятву. — Сколько понадобится.

Я коснулся внутреннего кармана куртки, нащупал там конверт. Белый, запечатанный, с именем Кристи, написанным моей рукой. Бумага была тёплой от тепла моего тела. Последнее письмо. Последние слова, которые она прочтёт, если я не вернусь.

Достал его медленно, будто каждое движение требовало усилий.

— У меня есть к тебе просьба, — сказал я, протягивая конверт Мышонку.

Он взял его обеими руками, осторожно, будто это было что-то хрупкое и бесценное. Повернул, изучая. Пальцем провёл по имени на конверте.

— Если… если я не вернусь, — продолжил я, и голос предательски сел, — отдай это Шакалу. Он знает, как найти мою подругу. Скажешь ему, что это от меня. Он поймёт.

Мышонок поднял на меня глаза. В них плескалась целая буря эмоций — протест, страх, отчаяние. Но он сдержался. Вместо детской истерики или отказа, он просто кивнул и бережно спрятал конверт во внутренний карман своей куртки.

— Сделаю, — пообещал он, и его голос дрогнул только на последнем слоге. — Но надеюсь, что не придётся.

— Я тоже надеюсь.

Я отступил на шаг, чувствуя необходимость создать дистанцию. Если я останусь здесь дольше, если буду продолжать смотреть в эти полные надежды лица, я не смогу уйти. Или сломаюсь прямо здесь, на заснеженной улице, и тогда всё пойдёт к чертям.

Окинул взглядом всю группу. Десять пар глаз. Десять детских душ, которые почему-то решили верить в меня.

Как же тяжело быть чьей-то надеждой…

— Спасибо, — выдавил я, и слова вырвались хрипло, словно через сжатое горло. — За то, что пришли. За поддержку. За…

Я не нашёл слов, чтобы закончить фразу. Как объяснить, что значат для меня эти кривые браслеты, затёртые монетки и речные камешки? Что в мире, где всё покупается и продаётся, эти подарки ценнее всех денег Никонова?

— … за всё, — закончил я просто.

Рыжий мальчуган первым нарушил тягостное молчание:

— Мы будем болеть за тебя! — выкрикнул он, и его голос прорезал утреннюю тишину. — Всей душой!

— Порви этого Вихря! — подхватил парень со шрамом, и в его словах слышался не детский азарт, а настоящая, взрослая злость на несправедливость мира.

— Покажи им, из чего сделаны уличные! — поддержала девочка с косичками, сжимая кулачки.

Остальные подхватили, и их голоса слились в какофонию поддержки — кто-то кричал, кто-то свистел, кто-то просто хлопал в ладоши. Улица наполнилась шумом, и на секунду показалось, что это не холодное зимнее утро умирающего портового города, а что-то живое, тёплое, полное надежды.

В их голосах звучала такая искренняя вера, что на мгновение — всего на мгновение — я почти поверил сам. Почти ощутил себя тем героем, которого они видели во мне.

Почти.

Но потом реальность вернулась. Холод. Усталость. Груз письма, которое Мышонок нёс в своём кармане. Знание того, что через уже вечером я буду стоять на ринге против человека, который тренировался три месяца, чтобы убить меня.

— Мне пора, — сказал я, когда шум немного поутих.

Слова упали тяжело, разом обрывая веселье. Дети замолчали, их лица снова стали серьёзными.

Мышонок шагнул вперёд и протянул руку для рукопожатия. Не по-детски — по-взрослому, как равный равному.

Я пожал её. Маленькая, холодная от мороза, с мозолями на ладони от воровской работы. Но хватка была крепкой. Твёрдой.

— Удачи, Сокол, — прошептал он, и в его глазах плясали огоньки. — Надери им всем задницы.

Я усмехнулся, несмотря на всё. На страх, на усталость, на осознание того, что могу не вернуться. Этот пацан умел разрядить обстановку.

— Постараюсь.

Отпустил его руку и развернулся. Сделал первый шаг прочь. Второй. Третий.

Не оглядывался. Не мог. Знал, что если обернусь, если увижу их лица в последний раз, то сломаюсь. Увижу надежду, которая светилась в их глазах. Увижу веру, что я — их билет в лучшую жизнь.

И если я не оправдаю эту веру… если не вернусь…

Нет. Не думай об этом. Просто иди.

Но даже не оборачиваясь, я чувствовал их взгляды на своей спине. Десять пар глаз, следящих за каждым моим шагом. Провожающих меня в бой, который может стать последним.

Браслет из красных и синих нитей болтался на запястье, стукаясь о кожу с каждым шагом. Лёгкий, почти невесомый. И одновременно — самый тяжёлый груз, что я когда-либо нёс.

Снег продолжал падать, укрывая улицы белым покрывалом. Город просыпался — открывались лавки, по мостовым начали ходить первые прохожие, из труб повалил дым. Обычный день в Ржавом Порту.

Только для меня он мог стать последним.

Чёрный седан скользнул к служебному входу «Морского Дьявола» так тихо, будто его колёса не касались заснеженной мостовой. Водитель — молчаливый тип с каменным лицом, один из постоянных людей Никонова — притормозил у бокового входа и выключил двигатель. Тишина ударила в уши после монотонного гула мотора.

Я сидел на заднем сиденье, глядя сквозь тонированное стекло на здание, которое через час станет ареной моей смерти или триумфа. Снег валил плотной пеленой, превращая мир в размытое пятно света и тени. Ветер выл между зданиями, швыряя снежные вихри в тусклые фонари. Холод просачивался даже сквозь обогреваемый салон — злой, пронизывающий, как дурное предчувствие.

«Морской Дьявол» выглядел респектабельно — трёхэтажное здание из красного кирпича, с большими витражными окнами на первом этаже, за которыми виднелись белые скатерти и мерцание свечей. Элитный ресторан, где подавали устриц и шампанское для городской знати. Вывеска из кованого металла с изображением морского чудовища покачивалась на ветру. Но даже это она делала как-то изящно и… дорого. Снаружи всё выглядело цивилизованно, культурно, почти благородно.

Но я знал, что происходит на нижних этажах. Под паркетом и хрусталём, под звон бокалов и светскую болтовню, существовал другой мир — тёмный, жестокий, пропитанный потом и кровью. Там, где богатые спускались после ужина, чтобы поставить на жизнь человека и посмотреть, как она обрывается на ринге.

— Мы приехали, господин, — произнёс водитель, и его голос прозвучал странно громко в тишине салона.

Я кивнул, не глядя на него. Рука потянулась к ручке двери, но замерла на полпути. Всего одно движение отделяло меня от точки невозврата. Открыть дверь, выйти, войти в здание — и всё, выбора больше не будет. Только путь вперёд, через боль, кровь и неизвестность к тому, что ждёт на другом конце.

Самодельный талисман от девочки с косичками из красных и синих нитей обжигал запястье под рукавом. Детская наивность, верящая в магию цветных ниток. Но почему-то именно это ощущение, лёгкое давление на коже, успокаивало больше, чем все рациональные аргументы.

Я глубоко вдохнул, выдохнул, отпуская напряжение. Маска. Мне нужна была маска ледяного спокойствия. Никто не должен увидеть страх, сомнения, отчаяние, которые кипели внутри. Сегодня я был Соколом — бойцом Никонова, фаворитом букмекеров, холодным убийцей на ринге.

Даже если внутри я оставался просто Максом, семнадцатилетним парнем, который отчаянно пытался не обосраться от страха.

Открыл дверь. Ветер ударил в лицо, неся с собой снежную крошку и запахи города — сырость, дым, что-то металлическое. Я вышел, поправил воротник куртки и направился к входу. Водитель остался в машине, молча наблюдая. Наверняка потом доложит Никонову каждую деталь: как я шёл, как держался, не было ли признаков паники.

Служебный вход охраняли двое — оба знакомые лица, которых я видел на предыдущих боях. Высокий лысый с носом, похожим на картофелину, и приземистый качок, чья шея была толще моей головы. При моём появлении они распрямились, но останавливать не стали.