И она, сидящая у стены с размазанной по лицу тушью.

— Чисто! — крикнул кто-то. — Только один труп и женщина!

Офицер средних лет, с усами и озабоченным выражением лица, первым приблизился к ней. Опустился на корточки, изучая её лицо.

— Госпожа Никонова? — голос был осторожным, почти мягким. — Вы в порядке? Вам нужен врач?

За его спиной другие полицейские уже разворачивали деятельность — кто-то фотографировал место преступления, кто-то осматривал тело. Медики с носилками ждали у двери, не решаясь войти, пока следователи не закончат.

Офицер протянул ей стакан воды — откуда он его взял так быстро, она не поняла.

Алиса взяла стакан дрожащими руками и сделала несколько глотков. Вода обожгла горло, но помогла прочистить голову, прогнать остатки тумана.

— Я… — голос вышел хриплым, чужим. — Я в порядке.

— Что произошло? — офицер достал блокнот, ручку. Его движения были профессиональными, отточенными, но в глазах читалось сочувствие. — Кто это сделал? Мы нашли вас без сознания, а вашего отца… — он замялся, подбирая слова. — Прошу прощения за вашу утрату, госпожа.

Алиса не ответила сразу. Просто смотрела на белую ткань, накрывающую тело отца, и чувствовала, как внутри что-то холодное и твёрдое начинает формироваться, вытесняя шок и боль.

Она помнила. Каждую деталь. Лицо того уличного мусора, склонившегося над её отцом. Нож в руке. Движение. Крик отца, оборвавшийся на полуслове. Кровь.

Она помнила всё.

— Госпожа? — офицер повторил настойчивее. — Что случилось? Кто это сделал?

Алиса медленно повернула голову к нему. Слёзы всё ещё текли по щекам, размазывая тушь, но в её глазах было что-то другое. Что-то холодное и расчётливое, скрытое за маской горя.

Она могла бы сказать. Назвать имя. Описать лицо. Направить всю мощь городской полиции на его поиски.

Но тогда его просто поймают. Посадят. Может, казнят. Быстро. Без боли. Без понимания того, что он отнял у неё.

Нет.

Это было бы слишком просто. Слишком милосердно.

Отец научил её одному: месть должна быть холодной. Продуманной. Идеальной. Не импульсивной яростью, а точным ударом, от которого враг не оправится никогда.

— Я… — она закрыла глаза, изображая попытку вспомнить. — Всё произошло так быстро. Я слышала крики внизу, шум… Прибежала сюда и увидела… — её голос надломился очень убедительно. — Увидела его. Отца. На полу. В крови.

— А убийца?

— Их было несколько, — соврала она, открывая глаза и встречаясь с взглядом офицера. — Я не видела лиц. Всё в масках. Один из них ударил меня… А потом темнота.

Ложь. Чистая, холодная ложь. Но офицер поверил — она видела это в его глазах. Он видел перед собой разбитую горем дочь, потерявшую отца. Не расчётливую хищницу, планирующую месть.

— Понятно, — офицер что-то записал в блокнот. — Вы сможете дать описание? Рост, телосложение, хоть что-нибудь?

Алиса покачала головой, изображая беспомощность.

— Всё было так быстро… Простите. Я… я не могу сейчас…

Она поднялась на ноги, качаясь. Мир действительно плыл — от удара, от боли, от накатывающих эмоций. Но она заставила себя выпрямиться, пройти к окну.

— Госпожа, вам нужен врач…

— Потом, — отрезала она, глядя в ночную темноту.

Где-то там, в этой темноте, бежал он. Думал, что ушёл. Что спасся. Что может начать новую жизнь.

Идиот.

Алиса всегда умела ждать. Всегда умела планировать. Отец научил её этому — не действовать в ярости, не кидаться в атаку сгоряча, а выжидать. Собирать информацию. Готовить идеальный удар, от которого враг не сможет оправиться.

Макс, или как там его на самом деле звали, думал, что всё закончилось. Думал, что убив Никонова, он решил свои проблемы.

Но он забыл об одном.

У Никонова была дочь. И эта дочь помнила его лицо. Знала его имя. Знала, кто ему дорог.

И эта дочь не собиралась прощать.

Пусть полиция ищет группу неизвестных в масках. Пусть тратят время и ресурсы на ложный след. А она сама найдёт его. Когда он расслабится, почувствует себя в безопасности, начнёт строить свою новую жизнь, обзаведётся связями, привязанностями.

Вот тогда она придёт.

И отберёт у него всё. Так же, как он отобрал у неё.

— Он убил моего отца, — прошептала она так тихо, что офицер не расслышал, занятый своими записями.

Её пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладонь до крови.

— И я сделаю так, что он будет жалеть об этом каждую секунду своей оставшейся жизни.

Снег продолжал падать над городом, заметая следы прошедшей ночи. Белый, чистый, безразличный ко всему, что произошло в этих стенах.

А Алиса стояла у окна и планировала месть, скрывая её за маской горя и беспомощности.

Две недели в дороге научили меня одной простой истине: романтика путешествий — это ложь, которую придумали люди, никогда не пробиравшиеся пешком через линию фронта.

Мы шли по краю войны.

Не в самом её эпицентре, нет — туда нас никто бы и не пустил. Но достаточно близко, чтобы слышать далёкий грохот артиллерии, видеть дым над горизонтом, натыкаться на заброшенные деревни, где стены домов были изрешечены пулями, а на площадях ещё дымились остовы сожжённых автомобилей.

Нейтральная территория, как её называл Голышев. Земля между осколками Империи, которую никто толком не контролировал. Здесь хозяйничали мародёры, дезертиры, беженцы и те, кому просто некуда было деваться. Опасная, непредсказуемая полоса, где можно было нарваться на патруль любой из воюющих сторон, или вообще на банду головорезов, которым плевать на политику.

Мы двигались по ночам, прятались днём и старались обходить основные дороги стороной. Спали в заброшенных сараях, ели то, что удавалось найти или купить в редких поселениях, где ещё теплилась жизнь. Пили воду из ручьёв, не всегда чистую. Мёрзли под дождём и снегом, который не прекращался ни на день.

Романтика, чёрт возьми. Я даже начал с тоской вспоминать жизнь в столице.

Плечо болело постоянно. Не так остро, как в первые дни — Голышев неплохо его залатал, и рана затягивалась без осложнений. Но тупая, ноющая боль была моим постоянным спутником. Особенно по ночам, когда приходилось спать на холодной земле или на гнилых досках пола в очередном заброшенном доме. Каждое движение левой рукой отдавалось неприятным напоминанием о пуле Алисы.

Интересно, что она сейчас делает? Оплакивает папочку? Или уже точит нож, мечтая воткнуть его мне в спину?

С каждым днём я всё больше убеждался — оставлять её в живых было глупо. Опасно. Но даже зная это, я бы не смог поступить иначе.

Кристи восстанавливалась медленно. Эфирное истощение после того телепорта оказалось серьёзнее, чем казалось сначала. Первые три дня она почти не приходила в сознание, только иногда открывала глаза, что-то бормотала и снова проваливалась в сон. Организм восстанавливался, но медленно и довольно болезненно.

Сейчас ей было лучше. Она могла ходить сама, хоть и опиралась на мою руку или на Вихря. Говорила мало, в основном молчала, погружённая в свои мысли. Иногда я ловил её взгляд на себе — изучающий, задумчивый, словно она пыталась понять, кем я стал за эти месяцы.

Я и сам не знал ответа на этот вопрос.

Вихрь держался молодцом. Несмотря на сломанные рёбра, сотрясение и общее избиение, он шёл наравне со всеми, не жаловался, помогал нести поклажу. Его семья — отец, мать и младшая сестра — были тихими, благодарными людьми, которые держались вместе и старались не создавать проблем. Они понимали, что обязаны нам жизнью, и это читалось в каждом их взгляде, каждом слове.

Голышев был нашим проводником и защитником. Он знал эту территорию, знал, где можно пройти безопасно, а где лучше сделать крюк в десять километров, но остаться в живых. Его дар звукового воздействия несколько раз спасал нас — когда приходилось уходить от патрулей или отпугивать мародёров.

Григорий ушёл ещё в Ржавом Порту. Мы попрощались на окраине города, у того самого пустыря, где фургон Шакала высадил нас перед входом в лес. Он сказал, что его путь лежит в другую сторону, что у него есть дела, о которых он не может рассказать. Но перед уходом он обнял меня — коротко, по-мужски, — и прошептал на ухо: