Голышев замер на секунду — я видел, как в его глазах мелькнула оценка ситуации, расчёт шансов. Но он был профессионалом. Знал, что сопротивление сейчас означает немедленную смерть. Медленно, с каменным лицом, он тоже поднял руки.

Но Вихрь…

Вихрь стоял неподвижно, глядя на солдата, который приближался к его семье. Точнее — к его младшей сестре, девочке лет двенадцати, которая прижималась к матери.

— Ты тоже, девчонка, — бросил солдат, хватая её за руку и дёргая в сторону. — Руки за…

Он не договорил.

Вихрь двигался быстрее, чем я ожидал. Один шаг, другой, и его кулак с размаху впечатался солдату в челюсть. Удар был такой силы, что детина отлетел на несколько метров назад, врезался в своих же товарищей и рухнул на землю.

— НЕ ТРОГАЙ ЕЁ!

Время остановилось.

Вихрь стоял, тяжело дыша, кулаки сжаты, готовый драться дальше. Его сестра плакала. Мать пыталась оттащить сына назад. Отец замер в ужасе.

А вокруг десятки винтовок, все направлены на нас.

— Твою мать, — выдохнул я.

— НА ЗЕМЛЮ! ВСЕ НА ЗЕМЛЮ! СЕЙЧАС ЖЕ!

Солдаты набросились на нас как стая голодных волков. Меня схватили за руки, выкрутили за спину, швырнули лицом в снег. Что-то холодное и металлическое защёлкнулось на запястьях — наручники. Потом ещё что-то — на шее.

Ошейник.

Такой же, какой Голышев надел на Никонова. Блокатор эфира.

Я попытался нащупать дар, почувствовать привычное тепло амулета, течение эфира в венах. Но ничего. Пустота. Словно часть меня просто вырезали и выбросили.

Вихрю досталось хуже всех. Его били — не для наказания, а чтобы подавить сопротивление. Удары в корпус, в голову, методично, профессионально. Он пытался защищаться, но против пятерых обученных солдат у избитого, истощённого человека не было шансов. Через минуту его тоже швырнули на землю рядом со мной, надели блокатор и наручники.

Кристи не сопротивлялась. Просто стояла, дрожа всем телом, пока на неё надевали ошейник. Потом опустили на колени рядом с нами.

Голышева поставили чуть в стороне — отдельно, как главного подозреваемого.

Семью Вихря отвели в сторону под дула винтовок. Они не представляли угрозы.

Офицер подошёл ближе. Я видел его ботинки перед своим лицом — начищенные, чёрные, военные.

— Поднять их. На колени.

Меня грубо подняли за шиворот и поставили на колени. Голова кружилась от удара о землю, в носу запекалась кровь. Рядом подняли Вихря и Кристи. Голышев уже стоял на коленях, его лицо было непроницаемым.

Офицер медленно прошёлся перед нами, держа руки за спиной. Его лицо выражало холодную ярость профессионала, которого попытались обмануть.

— Значит, так, — начал он тихо. — У меня есть группа беженцев. Трое сильных одарённых. Поддельные документы вражеского офицера. Агент, который якобы работает под глубоким прикрытием, но о котором никто ничего не знает. — Он остановился, повернулся к нам лицом. — И попытка нападения на солдат Ростовской армии.

Молчание.

— Знаете, что мы делаем со шпионами? — продолжил офицер, и его голос стал тише, от чего ещё страшнее. — Мы их допрашиваем. Долго. Тщательно. Пока не выясним всё, что нужно. А потом расстреливаем.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Но у нас нет времени на долгие допросы. Возможно у вас есть подкрепление. Возможно, вы хотите любой ценой попасть внутрь гарнизона. И я не могу позволить себе так рисковать.

Холод пробрался по спине, не имеющий ничего общего с зимней погодой. Я понял, к чему он ведёт. Понял по тому, как солдаты переглянулись, как сжались их пальцы на винтовках.

Он собирался казнить нас. Прямо здесь. Прямо сейчас.

— Командир, — Голышев заговорил, и в его голосе не было страха, только холодная логика. — Если вы убьёте меня, не выслушав, князь Михайлов узнает об этом. И вам придётся объяснять, почему вы казнили его личного агента.

— Если вы действительно его агент, — парировал офицер. — А если нет — я получу благодарность за нейтрализацию вражеской разведгруппы.

— Да не будь ты таким идиотом! — взорвался Голышев. — Ты даже не представляешь, какую ошибку совершаешь!

— Я защищаю границу, — оборвал его офицер. — И предпочту казнить невиновных, чем пропустить врага.

Он отступил на несколько шагов и махнул рукой. Солдаты выстроились в линию — шестеро, все с винтовками наготове. Расстрельная команда.

Господи. Это происходит по-настоящему.

Я посмотрел на Кристи. Она смотрела на меня, и по её щекам текли слёзы. Губы беззвучно шевелились, что-то говоря. Я прочитал по губам: «Прощай».

Вихрь молчал, глядя вперёд с каменным лицом. Но я видел, как дрожат его руки в наручниках. Не от страха. От бессилия. Он только что вытащил свою семью из одной клетки, и теперь они будут смотреть, как его убивают на их глазах.

Голышев смотрел на офицера, и в его взгляде было что-то похожее на сожаление. Не о себе. О том, что всё пошло не так. Что он не смог довести дело до конца.

Офицер поднял руку.

— Готовсь!

Солдаты вскинули винтовки, прижимая приклады к плечам. Стволы направлены на нас. Пальцы легли на спусковые крючки.

Время растянулось, превратилось в тягучую субстанцию. Я видел каждую деталь. Снежинки, медленно падающие с неба. Дыхание солдат, превращающееся в пар. Блеск металла на стволах винтовок. Лицо офицера, холодное и решительное.

Это конец.

После всего, через что мы прошли. После побега из столицы, после Ржавого Порта, после боя с Никоновым, после двух недель пути через линию фронта.

Мы умрём здесь. В метре от спасения.

Какая ирония. И какая глупость.

Офицер смотрел на нас последний раз. Его рука медленно начала опускаться.

— Цель…

Я закрыл глаза.

Услышал, как Кристи всхлипнула.

Услышал, как Вихрь глубоко вдохнул.

Услышал, как ветер выл между зданиями, унося с собой последние мгновения нашей жизни.

Похоже, это конец…

— СТОЯТЬ! — голос прорезал морозный воздух.

Из-за ворот выбежал человек. Высокий, широкоплечий, в офицерской форме, но с погонами, которые заставили всех вокруг замереть. Я не разбирался в военных званиях Ростовского княжества, но по реакции солдат понял — это кто-то очень важный.

Его лицо было красным от бега, дыхание прерывистым, а в глазах читалась такая паника, что даже полковник побледнел.

— Что происходит? — рявкнул он, подбегая ближе. — Кто дал приказ на казнь⁈

— Товарищ полковник, — солдат с расстрельной команды выпрямился по стойке смирно. — Это группа подозрительных лиц. Майор Петров принял решение…

— Петров⁈ — прибежавший развернулся к тому самому майору, который только что собирался нас расстрелять. Его голос стал тише, но от этого ещё страшнее. — Ты что творишь, идиот⁈ Немедленно отставить!

В глазах майора мелькнуло непонимание, а затем злость.

— Но, товарищ полковник… это вражеская разведгруппа. Трое одарённых, поддельные документы…

— Заткнись, — оборвал его мужчина и махнул рукой солдатам. — Опустить оружие. Всем. Немедленно!

Расстрельная команда медленно опустила винтовки, хоть и с явной неохотой.

Полкан уже не обращал на них внимания. Его взгляд метнулся к нам, пробежался по лицам, остановился на Голышеве. На долгую секунду они просто смотрели друг на друга через пространство заставы.

А потом что-то в лице мужчины изменилось. Напряжение ушло, сменившись чем-то вроде облегчения. Или радости. Или и того, и другого сразу.

— Антон? — выдохнул он, и в голосе прорвалось что-то личное, совсем не служебное. — Это правда ты?

Голышев медленно поднялся на ноги — насколько позволяли наручники. Его лицо оставалось непроницаемым, но я уловил что-то в глазах. Узнавание. Облегчение.

— Здравствуй, Серёга, — просто сказал он.

И всё, что происходило дальше, было похоже на плохо поставленный театр.

Полковник «Серёга» пересёк расстояние между ними длинными шагами и обнял Голышева. Просто взял и обнял человека в наручниках и блокаторе, прижал к себе так, будто они не виделись годами.